Читать онлайн Таня Диверсия - Неидеальная семья

Июль в Астрахани пахнет пылью, арбузом и раскалённым асфальтом. Не в романтическом смысле, нет — просто именно так пахнет ад, если ты в нём живёшь достаточно долго, чтобы перестать замечать температуру.

Я шла от «Магнита» с пакетом в руке и думала о том, что три года назад на это же расстояние у меня уходило в два раза больше времени. Потому что тогда надо было идти вдвоём, а вдвоём почему-то всегда медленнее. Непременно нужно было зайти в ту кофейню, остановиться у витрины, обсудить, нужен ли нам этот чёртов авокадо, хотя авокадо в итоге никогда не покупали. Сейчас я шла быстро и целенаправленно, и пакет у меня в руке содержал ровно то, что было в списке. Никакого авокадо.

Развод, как выяснилось, сделал из меня мастера одиночных маршрутов.

Я даже немного этим горжусь. Звучит как диагноз, но я решила считать это навыком.

Тротуар нагрелся до состояния, при котором подошвы начинают слегка прилипать, и я чуть сместилась к стене домов — там лежала узкая полоса тени, которую отбрасывал карниз. Астрахань в июле — это упражнение на терпение. Небо над головой выгорело до белого, и деревья вдоль проспекта стояли как нарисованные: листья не двигались, птиц не было слышно, даже собаки попрятались в подворотни.

Зато на скамейке у автобусной остановки сидела пара.

Я их заметила краем глаза — парень и девушка, она положила голову ему на плечо, он что-то говорил, наклонившись к ней, и они оба смеялись над чем-то тихим, своим. Классическая открытка. «Лето в провинциальном городе, счастье прилагается».

Я поймала себя на том, что смотрю на них без зависти.

Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что я даже притормозила на секунду — мысленно, не физически, ноги продолжали идти с той же деловой скоростью. Год назад я бы почувствовала что-то острое, неприятное, похожее на укол в ребро. Два года назад — вообще старалась бы не смотреть на такие картинки, потому что это больно, и незачем себя терзать. А сейчас — ничего. Просто два человека на скамейке в жаркий день.

«Вот и хорошо», — подумала я и не поняла, радоваться этому или немного насторожиться.

Наверное, хорошо. Наверное, это и называется «отпустила».

Или просто атрофировалось за ненадобностью. Хороший вопрос.

Пакет переехал в другую руку — в левой всё-таки тяжелее нести, там йогурты. Я мысленно прокрутила то, что ждало меня дома, а потом в агентстве, а потом снова дома, — и список оказался настолько знакомым, что я могла бы повторить его с закрытыми глазами.

Агентство — сдать Яне правки по макету для «Каспий-Тура», у них дедлайн в пятницу, а клиент опять поменял цветовую концепцию в последний момент, потому что «жена сказала, что бирюзовый выглядит слишком по-детски». Потом — позвонить в банк по ипотеке. Не потому что что-то случилось, а потому что я звоню в банк раз в месяц и уточняю остаток, и это тоже навык, выработанный после развода: когда квартира твоя и только твоя, ты хочешь знать про неё всё. Вечером — мама. Она позвонит в девять, как всегда, и спросит, ела ли я нормально, и я скажу «да», и она немного помолчит с тем особенным молчанием, которое означает «а личная жизнь?», но вслух не спросит, потому что мы с ней договорились: я сама скажу, когда будет что сказать.

Пока нечего.

Я обогнула трещину в асфальте — старую, знакомую, она тут лет пять уже, наверное, — и почувствовала, как телефон завибрировал в кармане. Яна, скорее всего. Или банк. Или мама, которая решила позвонить в три часа дня вместо девяти вечера, потому что у неё кончилось терпение.

Но проверять я не стала — руки заняты, жара, и вообще: всё по расписанию. Сначала дойти, потом смотреть телефон. Это тоже дисциплина.

Я — очень дисциплинированный человек. Это мне сообщил психолог, к которому я сходила два раза после развода, прежде чем решила, что справляюсь сама. «Вы умеете структурировать хаос», — сказал он с таким видом, будто делал комплимент. Я сказала «спасибо» и больше не пришла. Мне и правда не нужна была помощь — мне нужна была уверенность в том, что я справляюсь. А это разные вещи.

Три года я выстраивала жизнь, в которой всё предсказуемо и всё моё. Квартира — моя, ипотека — моя, расписание — моё, маршруты — мои. Список продуктов без авокадо и без компромиссов. Работа, которая требует от меня ровно столько, сколько я готова отдать, и в обмен даёт ощущение того, что я умею и стою чего-то. Подруги, которых я вижу ровно так часто, как хочу. Мама с её молчаливым «а личная жизнь?» — но это хотя бы честно, там нет притворства.

Я выстроила жизнь, в которой никто не может меня подвести.

Просто потому что никого нет.

Это звучит грустнее, чем есть на самом деле, — поправила я себя тут же. Вернее, я так думала. Или привыкла думать. Или оба варианта одновременно, что, наверное, и есть самый честный ответ.

Тень кончилась, и я снова вышла на солнце. Пакет с йогуртами потянул руку вниз, асфальт отдавал жар в подошвы, и откуда-то справа, из приоткрытого окна первого этажа, дохнуло запахом жареного лука.

Жизнь как жизнь. Астрахань в июле. Всё по плану.

Поворот налево через полквартала, потом ещё один, потом мой подъезд с вечно сломанным домофоном, который я три месяца собираюсь сдать мастеру, но всё никак. Успею. Домофон никуда не денется. Я тоже.

Где-то над головой лениво закричала чайка — она залетела с Волги, наверное, или просто кричала, потому что хотела. Я подняла голову, прищурилась от белого неба и почему-то улыбнулась.

Потом опустила голову и пошла дальше.

* * *

Угол я обогнула не глядя.

Телефон всё ещё вибрировал где-то в кармане, пакет тянул руку вниз, мысли были на следующем квартале — и поэтому человека, который выходил из кофейни, я не увидела до тех пор, пока не врезалась в него плечом.

Пакет дёрнулся. Ручка не выдержала.

Три яблока — я потом насчитала именно три — покатились по асфальту с тем обидным деловитым звуком, с каким катятся вещи, которые ты не просил ронять. Йогурты остались, потому что были плотно сложены, — это маленькая удача, за которую я тут же мысленно поблагодарила августовский день. Потом исправилась: июльский. Совсем плохо стало с памятью.

— Ой, — сказал человек. Не извините, не осторожно, а именно «ой» — как будто не я налетела на него, а он уронил что-то хрупкое и сам удивился.

Я подняла голову.

Секунда ушла на то, чтобы сфокусироваться — солнце светило почти в лицо, он стоял чуть в тени козырька над входом, и первые полмгновения я видела только контур: высокий, плечи, в руках стакан с кофе, который он каким-то чудом не расплескал.

Потом увидела лицо.

Что-то щёлкнуло — не сразу, а с небольшим запозданием, как программа, которая подгружает файл из глубины памяти. Зал. Маты на полу. Тренер Лариса Евгеньевна с вечным «держи корпус, Таня». Запах старого спортзала — пыль и канифоль. И среди всего этого — мальчишка, который каждую тренировку делал сальто так, будто хотел, чтобы все заметили, и все замечали, и он знал, что замечают.

Лет пятнадцать назад. Может, шестнадцать.

— Таня? — сказал он.

Голос стал другим — ниже, что ли. Или я просто не помнила, каким он был.

— Андрей, — сказала я.

Пауза повисла между нами — неловкая, но не совсем неловкая, а такая, в которой оба понимают, что надо что-то сказать, и оба не очень понимают что. Я смотрела на него, он смотрел на меня, где-то за нашими спинами проехала машина с открытым окном и выдохнула в жаркий воздух чужую музыку.

Потом он улыбнулся.

Вот этого я совсем не ожидала — или ожидала, но забыла. Широко, без всякой растерянности, как будто столкнуться на улице с человеком из другой жизни — это самое обыкновенное дело и уж точно повод порадоваться. Ни тени смущения, ни секундного «а вдруг она не помнит» — просто улыбка, и всё.

Меня это почему-то слегка раздражило.

Нет, не «почему-то» — я прекрасно понимала почему. Потому что у меня на асфальте три яблока, порванная ручка пакета и ощущение человека, которого застали в момент, когда он разговаривает сам с собой в пустой квартире. А у него стакан кофе цел, улыбка на месте, и он выглядит так, будто сейчас скажет что-нибудь необязательное и лёгкое — и окажется прав.

— Дай подберу, — сказал он, уже наклоняясь.

— Не надо, я сама, — сказала я — и при этом мы оба потянулись к ближайшему яблоку одновременно, и я едва не задела его руку.

Он отступил. Я подняла яблоко. Потом второе.

Третье закатилось под скамейку у входа — деревянную, облупленную, на которой никто никогда не сидит, потому что она стоит прямо на солнце. Андрей присел, достал яблоко из-под перекладины и протянул мне — всё с той же улыбкой, только чуть тише теперь, без демонстрации.

Я взяла.

— Спасибо, — сказала я, потому что надо же было что-то сказать, и это было единственное, что не требовало никаких дополнительных усилий.

— Пожалуйста.

Он выпрямился. Я сложила яблоки обратно в пакет, перехватила ручку покрепче — она держалась, просто дёрнулась, не порвалась, — и только тогда позволила себе посмотреть на него нормально, без этой суеты с яблоками.

Вот тут и стало ясно, что мальчишка из спортзала и человек, стоящий передо мной, — это, в общем-то, разные истории. Тот был угловатый, быстрый, с этим подростковым способом занимать пространство чуть больше, чем нужно. Этот — нет. Этот стоял спокойно, стакан держал двумя пальцами, смотрел на меня без спешки.

Я отметила это и немедленно одёрнула себя.

*Таня, ты сейчас инвентаризируешь незнакомца на улице, тебя не спрашивали.*

Незнакомца. Ну, почти незнакомца. Человека из той части памяти, которая хранится в отдельной папке с пометкой «до».

— Сколько лет не виделись, — сказал он — не вопросительно, а просто так, как говорят, когда не нужен ответ.

— Много, — согласилась я.

— Ты сейчас здесь живёшь?

— Да. Ты?

— Да.

Снова пауза. Она была уже немного другой — не растерянной, а просто пустой, как место, в которое ещё непонятно, что класть.

Солнце давило на макушку, асфальт пах раскалённой пылью, и откуда-то из кофейни за его спиной долетал запах эспрессо — густой, чуть горьковатый, совершенно неуместный в такую жару. Я подумала, что кофе он пьёт горячим, что ли, или взял с собой и теперь несёт куда-то. Потом подумала, что это совершенно не моё дело.

— Ну, — сказала я, и это слово должно было означать «приятно было столкнуться, бывай», но почему-то зависло в воздухе, не закончившись.

Он снова чуть улыбнулся — уже без ширины, просто уголком рта. Как будто услышал это «ну» правильно — и ждал, что будет дальше.

Я перехватила пакет в другую руку.

* * *

— Ты здесь живёшь? — спросил он, и в этом вопросе не было ничего особенного — просто вопрос, просто светская неловкость у автобусной остановки, — но я почему-то почувствовала, что он удивлён.

— Никуда не уехала.

Это прозвучало суше, чем я собиралась. Немного резче. Как будто я оправдывалась перед человеком, который ни о чём меня не спрашивал.

Он кивнул — без комментариев, что хорошо. Я огляделась, не по делу, просто чтобы куда-то смотреть кроме него. Маршрутка восемнадцатого проехала мимо, не останавливаясь. Ворона у мусорного ведра деловито расправлялась с чьим-то чебуреком.

— Я тоже вернулся, — сказал Андрей. — Несколько месяцев назад.

— Откуда?

— Из Краснодара. До этого был Волгоград.

Он сказал это так, как говорят о погоде — без тени извинения и без попытки сделать из этого историю. Работа не задалась. Ищет себя. Вернулся. Всё вместе произнесено с лёгкостью человека, которого такие вещи не особенно тяготят — или который научился делать вид, что не тяготят, что примерно одно и то же, но выглядит убедительно.