Что именно я говорил, я не помню. Помню только, что говорил долго и плохо, начинал издалека, с весны, с мастерской, с её «сочувствую», и в какой-то момент услышал, что говорю как в своих плохих стихах, красиво и мимо, остановился и сказал просто: «Варя, я тебя люблю».
Она долго не отвечала. Я смотрел на море, потому что смотреть на неё было невозможно, и видел, как внизу у камней рыбаки жгут костёр и огонёк дрожит на воде, то вытягиваясь, то сжимаясь.
Потом она сказала: «Нет», — и больше ничего не прибавила, хотя я ждал.
Я спросил почему.
«Потому что ты меня не видишь, Глеб, — сказала она. — Ты видишь то, что про меня напишешь».
Мне хотелось возразить, сказать, что это неправда, что я вижу её, её руки с синей краской под ногтями, её смех, что я вижу всё. Но я промолчал, потому что в ту же секунду поймал себя на мысли, что фраза «ты видишь то, что про меня напишешь» очень хороша и что её надо запомнить. Я её запомнил. Она есть в моём первом романе, её говорит героиня по имени Надя, и рецензент из «Последних новостей»[10] отметил её как «удачную реплику».
Таким я был в двадцать два года, и потом, боюсь, не слишком изменился.
Мы молча собрали этюдник и пошли к трамваю. Всю дорогу она сидела у окна, а я стоял рядом, держась за поручень, и на Куликовом поле [11]она сошла, коротко попрощавшись, а я поехал дальше, хотя мне надо было выходить там же.
После этого мы виделись ещё несколько раз, в мастерской, на улице, однажды в очереди за хлебом, и оба держались так, будто ничего не произошло, и делали это так хорошо, что к декабрю я и сам почти поверил, что ничего не было. Только когда она смеялась при мне, откидывая голову назад, у меня внутри что-то обрывалось, и я отворачивался.
В январе двадцатого года умерла мать, и я похоронил её на Втором христианском кладбище, рядом с пустым местом, которое она когда-то купила для отца. Варя пришла на похороны, но стояла поодаль, в чужом пальто не по росту, и так ко мне и не подошла, а когда я обернулся, её уже не было.
В конце января красные подошли к городу и началась эвакуация. Порт был забит людьми, на пароходы брали тех, у кого были деньги, связи или оружие, а у меня не было ничего, кроме отцовского золотого брегета[12], который мать спрятала в подкладку шубы и который я нашёл, разбирая её вещи. Я отдал его помощнику капитана греческого грузового парохода «Афродита», и тот пустил меня в трюм, где уже сидело человек триста.
Седьмого февраля «Афродита» отошла [13]от причала. Я выбрался на палубу подышать и смотрел, как уходят маяк, лестница и белые дома над обрывом, а за городом, со стороны Пересыпи[14], стреляли, и вокруг кто-то плакал, кто-то молился, и одна старуха всё повторяла: «Мы вернёмся, мы же вернёмся к Пасхе», — и никто ей не отвечал.
Я не знал, где Варя, уехала она или осталась, и не стал узнавать, хотя мог бы пойти на Молдаванку, к тётке, в бакалейную лавку: между похоронами матери и пароходом у меня было целых три дня. Я говорил себе, что ей не до меня, что её «нет» не нуждается в продолжении и что навязываться я не вправе, и всё это было правдой, но правдой, за которой я прятал простую вещь: я боялся услышать «нет» ещё раз.
Впереди было море, а позади город с двумя могилами, одна из которых была пустой.
Через три месяца я увидел её снова, в Константинополе.
