Читать онлайн Митра Папилин - Несказанное

Мне семьдесят два года, и врач, совсем молодой, с аккуратными усиками, которые он, кажется, отрастил нарочно, чтобы выглядеть старше, сказал мне на прошлой неделе, что торопиться уже некуда, а потом смутился и поправился: торопиться, наоборот, есть куда. Я понял его в обоих смыслах и не стал сердиться, потому что он хороший мальчик и долго держал мой снимок против окна, прежде чем решился заговорить, а я тем временем разглядывал на просвет два серых крыла своих лёгких, одно из которых было наполовину съедено чем-то белым.

Вернувшись домой, я сел за стол и до вечера ничего не делал, а вечером достал из шкафа пачку бумаги, купленную ещё зимой для романа, который так и не начал, и понял, что роман этот мне больше не нужен и что нужно другое.

За свою жизнь я написал девять книг, из которых три прочли, может быть, тысячи две человек, а остальные и того меньше. Обо мне писали в «Современных записках» и в «Новом журнале», однажды даже в «Нью-Йорк таймс», где моё имя напечатали с ошибкой; меня называли «тонким стилистом», «певцом утраты», «последним из могикан», и каждый раз мне хотелось спросить рецензента, читал ли он книгу или одно оглавление. Во всех девяти книгах жила одна и та же женщина, под разными именами и с разной судьбой, но всегда она, и ни один рецензент этого не заметил. Заметила ли она сама, я не знаю.

Я знал её пятьдесят лет и за эти пятьдесят лет, если не считать первой встречи, видел её четыре раза, всякий раз в другой части света, куда нас приносило совершенно независимо друг от друга: в Константинополе, в Париже, в Касабланке, в Буэнос-Айресе. Я никогда её не искал, и она, насколько мне известно, тоже не искала меня, а встречи наши получались как будто сами собой.

Когда мне было двадцать два года, я сказал ей, что люблю её, и она ответила «нет», после чего я не повторил этого ни разу.

Вот, собственно, и вся история, которую можно было бы уместить в одну строчку на надгробии, и, возможно, так и следовало бы поступить. Но я писатель, а писатель, как известно, не умеет коротко сказать то, что можно сказать длинно, особенно если длинное позволяет ещё немного не говорить главного.

Пишу я это не для печати и сам не знаю, для кого: может быть, для неё, а может быть, для себя самого, чтобы хоть раз напоследок сказать всё прямо и под настоящими именами.

Сорок восемь лет назад в Берлине пожилой издатель, торговавший до революции в Киеве мануфактурой, сказал мне: «Молодой человек, вы пишете так, будто боитесь, что вас поймут». Тогда я обиделся, а теперь думаю, что ничего точнее обо мне никто не говорил.

Попробую не бояться.

За окном третий день идёт дождь, и консьержка мадам Перрен уверяет, что такой весны не было с самой войны.

Я познакомился с ней весной восемнадцатого года, когда в Одессе стояли австрийцы[1] и город, переживший за одну зиму три власти, вдруг сделался сытым, нарядным и немного сумасшедшим: на Дерибасовской открывались кафе, в которых ещё месяц назад стреляли, в Городском театре давали «Травиату». Мне был двадцать один год, я считал себя поэтом и уже полгода не мог написать ни строчки, которая не казалась бы мне подражанием Блоку[2].

Познакомил нас Миша Розен, мой гимназический товарищ, учившийся тогда в художественном училище. Он привёл меня в мастерскую на Преображенской, где несколько учеников снимали в складчину большую комнату с окном во всю стену, и там, среди мольбертов, банок с кистями и запаха скипидара, на подоконнике сидела девушка в мужском свитере с закатанными рукавами и ела хлеб с салом, держа его над листом бумаги, чтобы не уронить крошки. Ей было девятнадцать. Когда Миша сказал: «Варя, это Глеб, он пишет стихи», — она посмотрела на меня, не переставая жевать, и ответила: «Сочувствую». Все засмеялись, засмеялся и я, хотя мне было обидно, и, кажется, именно в ту минуту всё и началось, если у таких вещей вообще бывает начало.

Звали её Варвара Ильинична Голубева. Отец её служил землемером в Херсонской губернии, мать умерла рано, и в Одессу из Николаева она приехала учиться живописи против воли отца, считавшего, что девушке пристало учиться на фельдшерицу. Жила она у тётки на Молдаванке[3], в двух комнатах над бакалейной лавкой, и каждое утро ходила в училище пешком через весь город, потому что деньги на трамвай тратила на краски. Всё это я узнал позже, а в тот день узнал только, что у неё серые глаза, широкие ладони с короткими ногтями, под которыми навсегда застряла синяя краска, и что смеётся она, откидывая голову назад, как смеются мальчишки.

Я стал приходить в мастерскую, сначала с Мишей, потом один, приносил стихи и читал их вслух, а ученики слушали вполуха, продолжая работать, и только Варя иногда говорила что-нибудь короткое и точное, от чего мне хотелось провалиться сквозь пол. Однажды, выслушав длинное стихотворение о море, в котором было слово «лазурь» и, кажется, ещё слово «тоска», она спросила, видел ли я море. Я ответил, что, разумеется, видел, я в Одессе родился. «Тогда почему у тебя оно как с открытки?» — сказала она, и я ушёл и неделю не появлялся, а потом принёс другое стихотворение, в котором не было ни лазури, ни тоски, а была только вода у Ланжерона[4], которая после шторма становится жёлтой и пахнет йодом и гнилыми водорослями. Она прочла его сама, не дав мне читать вслух, и сказала: «Вот. Можешь, когда хочешь». Больше она ничего не прибавила, но домой я шёл так, будто мне вручили орден.

Я пишу сейчас эти строки и вижу, как это выглядит со стороны: старик с больными лёгкими умиляется тому, что девятнадцатилетняя девушка однажды похвалила его стихи. Наверное, это смешно. Но я хочу быть честным, а честность требует признать, что потом в моей жизни было много похвал, были рецензии и премия в Нью-Йорке, был ужин, на котором Бунин, уже старый, сказал мне через стол «а вы, батенька, ничего», и всё это вместе весило меньше, чем то «вот» в мастерской на Преображенской.

Летом восемнадцатого мы ходили к морю. Она писала этюды, а я сидел рядом на камнях и делал вид, что читаю. Работала она быстро и сердито, будто спорила с морем и проигрывала спор, иногда соскабливала всё мастихином [5]и начинала сначала, и, глядя на неё, я думал, что никогда ещё не видел человека, который так целиком уходил бы в то, что делает. Сам я всегда немного смотрел на себя со стороны: вот я пишу, вот я страдаю, вот я молодой поэт у моря. Она себя со стороны не видела, её в такие минуты как будто не было вовсе, были только море и холст, и это меня одновременно восхищало и пугало, потому что я понимал, что в такие минуты для неё нет и меня.

Однажды она попросила меня посидеть неподвижно, и я сидел на камне в рубашке и закатанных брюках, а она писала меня час или больше, пока не посмотрела на холст, на меня, снова на холст и не сказала, что ничего не получается, потому что я всё время позирую. Я возразил, что сижу неподвижно, как она просила. «Вот именно, — сказала она. — Ты сидишь так, будто тебя рисуют». Тогда я её не понял. Понял я это лет через двадцать, в Париже, когда увидел её настоящие портреты, где люди были пойманы врасплох, с открытыми ртами, с недоеденным бутербродом в руке, и в каждом лице было что-то такое, чего сам человек о себе, вероятно, не знал.

Тот холст она так и не дописала, и я не знаю, что с ним стало.

Осенью восемнадцатого ушли австрийцы и пришли французы с греками[6], в апреле девятнадцатого ушли и французы, и в город вошли красные. Описывать то лето подробно я не стану: об этом достаточно написали люди, умевшие это лучше меня, да и сам я до сих пор не могу писать о нём ровно. Скажу только, что мой отец, присяжный поверенный [7]Андрей Петрович Лунин, человек мягкий и близорукий, всю жизнь защищавший в суде мелких воров и обманутых вдов, был арестован в июне по доносу дворника, которому однажды отказался одолжить денег. Его увели ночью, мать две недели бегала по учреждениям и носила передачи, которые, как мы потом узнали, принимали и не передавали, а в конце июля ей сказали, что он «выбыл», и никто не объяснил, что это значит. В августе пришли добровольцы[8], в газетах начали печатать списки расстрелянных, найденных в подвалах и во дворах, но отца мы не нашли ни в одном списке. Мать после этого прожила ещё полгода и умерла в январе двадцатого года, за неделю до эвакуации, от тифа, хотя я думаю, что тиф здесь был только поводом.

Всё то лето я почти не выходил из дома и не писал стихов, а сидел у окна и смотрел на улицу, по которой ходили люди с красными бантами, и думал, что каждый из них, вероятно, тоже чей-то сын и что человечество, в сущности, устроено так, что любой из нас может оказаться и тем, кого уводят ночью, и тем, кто уводит, а разница определяется не душой, а случаем, дворником, неодолженными деньгами. Тогда эта мысль казалась мне очень глубокой, теперь же я вижу, что она была просто очень страшной, а глубины в ней не было никакой.

Варя приходила ко мне в то лето дважды. Первый раз она пришла в июне, сразу после ареста, и не сказала ни слова утешения, ни слова о том, что всё обойдётся, а просто села рядом на подоконник, достала из кармана яблоко, разрезала его перочинным ножом и протянула мне половину; мы ели яблоко, я плакал, а она смотрела в окно и потом ушла. Второй раз она пришла в августе, когда уже вошли добровольцы и начали печатать списки, и принесла газету. «Его тут нет, — сказала она. — Я проверила». Я спросил, зачем она это сделала, и она пожала плечами: «Чтобы ты не читал».

Я и теперь не помню, чтобы кто-нибудь был ко мне так же добр.

В сентябре я ожил, и это было странное, почти постыдное оживление, будто тело, пережившее горе, взяло своё и потребовало жизни вопреки всему, вопреки отцу, которого нигде нет, и матери, которая лежала на кровати, глядя в стену. Город снова стал белым, снова открылись кафе, где-то снова играли на рояле, а я начал писать, только уже не стихи, а прозу, короткие наброски о подвалах и о дворнике. Варя прочла их молча, сидя на ступеньках училища, и сказала, что это лучше стихов, а когда я спросил почему, подумала и ответила: «В стихах ты красивый. А тут ты настоящий. Тебе это идёт больше».

Там, на ступеньках, я и решил ей сказать, и потом целую неделю ходил с этим решением, никак не умея выбрать день.

Был конец сентября, двадцать восьмое число. Дату я помню потому, что много лет подряд двадцать восьмого сентября со мной что-нибудь случалось или мне казалось, что случалось: я опоздал на поезд в Берлине, сломал руку в Париже, получил в Нью-Йорке письмо из иммиграционной службы. В приметы я не верю, но этот день не люблю.

Мы поехали на Большой Фонтан[9], где она хотела писать закат у монастыря, там, где обрыв спускается к воде, и я напросился нести этюдник. Писала она долго; солнце уже ушло ей за спину, море из голубого стало серым, потом сиреневым, потом почти чёрным, а она всё торопилась и вполголоса ругала краску и свет, пока не бросила кисть в банку, сказав, что ничего не вышло. Я ответил, что вышло, и она сказала, что я ничего не понимаю в живописи, и это была правда.

Мы сели на обрыве. Внизу шумела вода, было холодно, и она натянула рукава свитера на ладони, как делала всегда, когда мёрзла, и тогда я начал говорить.