Нежиль - страница 5



— Навсегда?

— Пока не придет новый хранитель. Может, через сто лет. Может, через двести. Может, никогда. Это не наше дело. Наше — закрыть правильно.

Она помолчала, глядя в окно, на непроглядную темень.

— Глебушка, сделай завтра все как надо…и уезжай. Здесь тебе не жить. Здесь тряг, тяжесть. Я сорок лет ее несла. Мне было дано. Тебе — нет. Не вини себя. Это не твоя стена.

— А ты? — тихо спросил он. — Ты… где?

— Я здесь, — сказала она. — Пока. Жду, когда закроешь. После — уйду. Они меня отпустят, когда стена замкнется. Это часть договора. Последний хранитель отдает свой долг и уходит. Чисто.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которую он помнил с детства. Теплой. Морщинистой. С ямочкой на щеке. Потом повернулась и пошла в сени. Глеб слышал шаги — до двери. Потом — тишина. Он не вставал. Не звал. Сидел и смотрел на монеты, на свечу, на железку. И думал.

Глава VII.

Утром четверга он вышел из дома до рассвета. В кармане — монеты и свеча. Железка на шнурке, на шее. Бабушка сказала— «отдельно, на самый верх». И он хотел, чтобы она была под рукой, но не в кармане с остальным. Фонарь не зажигал. Хватало предрассветного света. Серого. Водянистого.

Тропинка к камню продиралась сквозь заросли: малинник, крапива по пояс, дальше — мох и кочки. Глеб ступал осторожно, выверяя каждый шаг. Под ногами пугающая мягкость. Земля пружинила, как вата. В паре мест тропа вплотную подходила к трясине, откуда тянуло тяжелым, приторным запахом переспелых яблок. К горлу подкатывала тошнота.

У камня он замер. Рассвет уже занимался. Небо на востоке посерело, наливаясь розовым. Камень хранил тепло, как и в прошлый раз. Знак на верхушке, круг с крестом, проступал отчетливо, словно его только что обновили.

Вокруг ни души. И все же Глеб чувствовал: он не один. В тростнике, в тумане, в самой трясине затаились многие. Они смотрели. Ждали.

Он выложил монеты. Двенадцать медных кругляшей легли вокруг знака. В центр, прямо на крест, он поставил свечу. Достал спички (зажигалку он не взял), а эти нашел в бабушкином доме, в жестяной коробке на полке.

Чиркнул спичкой, поднес к фитилю. Пламя занялось ровно, без дрожи. Потянуло медом и тем самым дурманящим запахом, от которого клонило в сон. Глеб сжал кулаки, прогоняя оцепенение, и произнес, глядя в пустоту:

— Принимаю от Зинаиды. Отдаю вам. — Он выдохнул, не сводя глаз с огня.

Тишина затянулась. Минута... Пять... Время растянулось.

Глеб стоял, вцепившись пальцами в края куртки. Свеча горела. Монеты не шевелились. Туман над трясиной застыл.

Вдруг — бульк.

Глухой звук донесся из-под камня. Словно камень — живая пасть, проглотившая добычу. Пламя свечи дернулось и выровнялось. Глеб взглянул на монеты. Они изменились: потемнели, покрылись налетом, рельеф стерся. Приняли.

Глеб сорвал с шеи железку и положил на вершину камня. Она легла на знак. Камень подался под ней, обволакивая металл, как вода — брошенный предмет.

— Последний дар, — сказал Глеб, удивляясь ровности собственного голоса. Он поправил воротник, глядя на камень. — После меня некому. Держите сами.

Он развернулся и пошел прочь.

Не оборачивался. Каждый шаг давался с трудом: мох, кочка, корень, тропа.

На третьем шаге — голос.

Не сзади — в голове. Бабушкин. Живой, теплый, с хрипотцой: «Глебушка, обернись. Я забыла сказать. Обернись на минутку».

Он остановился. Ноги не шли. Не потому, что испугался. Потому что хотел. Голос был такой настоящий. Такой бабушкин, что тело уже начало поворачиваться. Шея дернулась влево. Плечо.