Читать онлайн Joaquim Marten - Никакого смысла

«Тот, кто ищет архитектора хаоса,находит только собственное отражениев зеркале без амальгамы.»

1. Постановка диагноза

Поиск глубины требует диагноза прежде, чем какого-либо разбора его конкретных продуктов — теологии, теории заговора, алгоритмической мистики, философской системы. Диагноз предшествует разбору симптомов, потому что без него разбор неизбежно превращается в очередной симптом: в перечисление конкурирующих глубин, среди которых якобы предстоит выбрать наиболее достоверную. Ни одна из них не достовернее прочих, потому что все они производятся одним и тем же дефектным механизмом, реагирующим на одно и то же невыносимое условие.

Условие формулируется коротко: реальность, доступная рефлексирующему субстрату через органы восприятия и через производимые этим субстратом модели, не содержит встроенной иерархии значимости. События происходят рядом друг с другом, иногда последовательно, иногда одновременно, без обязательства складываться в сюжет. Когнитивный процессор, эволюционно усложнившийся сверх меры, необходимой для прямого реагирования на стимулы, оказался способен заметить это отсутствие иерархии — и именно эта способность стала источником специфического, неустранимого дискомфорта, для купирования которого был изобретён весь репертуар конструкций, разбираемых далее.

Глубина — не открытие. Это анестезия, выданная за открытие.

Важно с самого начала развести два совершенно разных утверждения, которые в обыденном рассуждении постоянно смешиваются. Первое: структуры, которые обнаруживаются в мире — физические законы, математические закономерности, статистические регулярности, — иллюзорны. Эту позицию последующий анализ не разделяет и разделять не намерен; закономерности, поддающиеся проверке и предсказанию, существуют в той мере, в какой существует устойчивость материала, который они описывают. Второе утверждение, напротив, составляет ядро всего дальнейшего разбора: потребность интерпретировать любую закономерность как знак присутствия скрытого замысла, адресата или цели есть когнитивный саботаж, не имеющий отношения к проверяемости самой закономерности. Закон всемирного тяготения проверяем. Идея о том, что тяготение было кем-то задумано для какой-то цели, — нет, и именно вторая идея составляет предмет критики, а не первая.

Смешение этих двух уровней — единственный по-настоящему устойчивый механизм, посредством которого поиск глубины защищает себя от деконструкции. Всякий раз, когда кто-либо указывает на необоснованность веры в скрытый замысел, защитная реакция апеллирует к реальности проверяемых закономерностей, как если бы критика замысла автоматически была критикой закономерности. Эта подмена позволяет поиску глубины маскироваться под рациональность, заимствуя авторитет точного знания для обоснования метафизического допущения, которое точное знание никогда не делало и не обязано делать.

2. Архитектура тревоги перед хаосом

Тревога, о которой идёт речь, не тождественна страху перед конкретной угрозой. Страх перед конкретной угрозой имеет объект, имеет начало и конец, разрешается устранением или избеганием источника опасности. Тревога перед хаосом структурно иная: у неё нет объекта, потому что её источником является не происходящее событие, а сама форма происходящего — его необусловленность, его равнодушие к категориям, которыми рефлексирующий субстрат пытается его описать. Эта тревога не разрешается устранением источника, потому что источник совпадает с условием существования как таковым.

Когнитивный аппарат, столкнувшись с тревогой, не имеющей объекта, делает единственное, на что он способен в силу собственной архитектуры: конструирует объект задним числом. Это конструирование не является сознательным обманом — оно происходит на уровне, предшествующем рефлексии, в самой процедуре сборки модели мира из поступающих данных. Процессор не различает данные, действительно содержащие структуру, и данные, в которые структура была привнесена самим процессом интерпретации; для него оба класса данных субъективно неотличимы, что и составляет техническую основу для производства аттракторов смысла там, где их нет.

Тревога без объекта находит себе объект так же неизбежно, как вода находит трещину.

Существенно, что архитектура тревоги перед хаосом не ослабевает с накоплением образования или с увеличением доступа к проверенному знанию. Это противоречит распространённому допущению, согласно которому просвещение, понимаемое как процесс накопления научно подтверждённых фактов, постепенно вытесняет иррациональные формы поиска глубины более точными. На практике происходит иное: образованный рефлексирующий субстрат не перестаёт нуждаться в аттракторе смысла, он лишь меняет материал, из которого этот аттрактор конструируется, заменяя теологическую терминологию квазинаучной. Конструкция остаётся идентичной по функции; меняется лишь словарь, придающий ей респектабельность в конкретной культурной среде.

Это наблюдение объясняет, почему интеллектуально изощрённые версии поиска глубины — симуляционная гипотеза, алгоритмический детерминизм, квантово-мистические интерпретации сознания — оказываются не более устойчивыми к критике, чем их архаические предшественники, а часто менее устойчивыми, поскольку претендуют на эпистемологическую строгость, которой не обладают. Чем выше заявленная строгость конструкции, тем заметнее зазор между этой претензией и фактической непроверяемостью центрального допущения о наличии скрытого замысла.

Тревога перед хаосом есть постоянная величина, варьирующаяся не по интенсивности в зависимости от уровня образования, а исключительно по форме маскировки, которую принимает производимый ею аттрактор. В этом и заключается проклятие поиска глубины: не единичный акт заблуждения, который можно было бы исправить дополнительной информацией, а структурное условие самой рефлексирующей архитектуры, воспроизводящее себя в любой доступной системе понятий.

3. Концепт абсолюта как ранняя версия аттрактора

Религиозно-философские системы исторически были первой масштабной и наиболее устойчивой формой аттрактора смысла, и рассмотрение их в качестве таковых — не как предмета веры или неверия, а как раннего технического решения определённой когнитивной задачи — обнажает структуру, общую для всех последующих модификаций этого паттерна. Задача формулируется так: каким образом конечный, рефлексирующий узел может выдержать соприкосновение с системой, превышающей его по масштабу на множество порядков и не дающей никаких признаков адресности по отношению к нему. Решение, найденное теологической традицией, состоит в постулировании трансцендентного аттрактора — абстрактной модели абсолюта, — который эту адресность обеспечивает по определению: всё происходящее происходит для кого-то и ради чего-то, потому что за происходящим предполагается воля или замысел.

Эффективность этого решения объясняется не вопросом его метафизической истинности — вопрос истинности здесь вообще не первичен для настоящего анализа, — а его структурным соответствием форме самой тревоги, которую оно призвано снять. Тревога перед хаосом есть тревога перед отсутствием воли, стоящей за событиями; постулирование воли устраняет именно этот элемент, и устраняет с максимальной экономией средств: единственное допущение порождает целую архитектуру ответов на вопросы о происхождении, цели, морали и посмертной судьбе одновременно. Никакая позднейшая, более изощрённая конструкция не достигла сопоставимой экономичности.

Концепт абсолюта — наиболее компактная из всех известных семиотических моделей: одно допущение закрывает все вопросы сразу.

Анализ, предлагаемый здесь, принципиально отличается от стандартной полемики о существовании или несуществовании конкретных божеств, выстраиваемой вокруг вопросов проверяемости, наличия эмпирических доказательств или логической согласованности конкретных теологических построений. Эти вопросы остаются внутри той же игры — игры в установление истинности утверждений о скрытом замысле, — структура которой сама и является предметом настоящей деконструкции. Критик, отвергающий конкретную теологическую модель ссылками на отсутствие доказательств, как правило, продолжает искать иной, более удовлетворительный аттрактор: прогресс, разум, гуманизм, — и тем самым воспроизводит тот же когнитивный паттерн в секуляризованной упаковке.

Историческая устойчивость религиозно-философских систем, переживших смену цивилизаций, языков и экономических укладов, не свидетельствует об их метафизической истинности, но свидетельствует с исключительной убедительностью о глубине структурного соответствия между этими системами и архитектурой когнитивного аппарата, их производящего. Модель, столь точно отвечающая на тревогу, не нуждающуюся в проверке для своего возникновения, не нуждается в проверке и для своего воспроизводства; она самоподдерживается самим фактом снятия тревоги, независимо от любых аргументов за или против её содержания.

Ослабление институциональных позиций конкретных религиозных традиций в определённых культурных регионах в историческое Новое время не означает угасания самой функции, которую эти системы выполняли. Функция переместилась в новые конструкции, сохранив архитектурное ядро — постулирование адресности там, где наблюдаемый материал адресности не предъявляет.

4. Теологическая система как ранний алгоритм

Если рассматривать религиозно-философскую систему не как набор утверждений о трансцендентном, а как процедуру обработки входных данных, обнаруживается, что она представляет собой ранний, нетехнический, но полностью функциональный алгоритм: фиксированный набор правил, применяемых к любому поступающему событию для получения на выходе объяснения, предписания и эмоциональной развязки. Засуха, болезнь, военное поражение, рождение ребёнка — каждое из этих событий проходит через одну и ту же процедурную воронку и выходит из неё снабжённым причиной, моралью и инструкцией к действию.

Точность этой процедуры в предсказательном смысле не имеет значения для её устойчивости — и в этом заключается принципиальное отличие подобного алгоритма от научного метода, с которым его иногда ошибочно сравнивают по формальному критерию системности. Научный метод включает процедуру опровержения: предсказание, не подтвердившееся данными, обязывает пересмотреть модель. Рассматриваемый алгоритм такой процедуры не содержит структурно: неподтвердившееся предсказание не опровергает систему, а интерпретируется как испытание или временная недоступность замысла наблюдению — то есть любой исход данных конвертируется обратно в подтверждение исходного допущения.

Алгоритм, который нельзя опровергнуть, — это не алгоритм истины, а алгоритм утешения.

Именно эта неопровержимость, которую иногда ставят в упрёк сторонники строгого эмпиризма, составляет главную причину функциональной эффективности подобных систем как инструмента снижения когнитивной тревоги: неопровержимая модель идеально пригодна для купирования тревоги, потому что никогда не возвращает рефлексирующий субстрат в исходное, незащищённое состояние перед лицом необусловленных данных. Каждое новое событие, сколь угодно противоречащее предыдущим предсказаниям системы, поглощается ею без остатка и без необходимости пересмотра.