Читать онлайн Юрий Буреве - Нулевая полоса

Радио включилось само.

Лера не трогала магнитолу от самого города: ни музыки, ни голосов ей не хотелось. Хотелось дороги и белых столбов — они шли навстречу по одному, как счёт. Но там, где трасса уходила в лес и фары выхватывали из темноты всё меньше, между частотами зашипело, и из шипения, как со дна воды, поднялся женский голос.

— Смирнова Анна Викторовна. Ехала на юг. Не доехала. Если вы её слышите — передайте домой.

Рука сама потянулась к кнопке. Лера заметила это, когда палец уже лёг на холодный пластик, — и убрала руку, не нажав.

— Плотников Сергей Юрьевич. Ехал на север. Не доехал. Если вы его слышите — передайте домой.

Имён набралось штук двадцать. Лера слушала так, как слушают вокзальное объявление, когда поезд давно ушёл: не вникая, за одним звуком. Имена были простые, из телефонных книг. Голос не спешил и не ставил точек. Между именами он держал паузу — Лера не заметила, когда начала её считать. Четыре секунды. Каждый раз четыре. Ровно столько, чтобы слушатель успел додумать за человека всё, о чём не сказано.

— Хмелёва Вера Андреевна. Ехала к сестре. Не доехала.

Сестра. Никакой сестры у Веры Хмелёвой не было — Лера знала это так же твёрдо, как своё имя. И так же не могла объяснить, откуда знает само это имя. Оно прошло сквозь неё и осталось под рёбрами — как звенит стакан на краю стола, когда по дому проехал грузовик.

Она убавила громкость. Голос не исчез.

Она выключила магнитолу. Голос остался.

— Громов Дмитрий Андреевич.

Стрелка спидометра дрогнула — или это дрогнула рука на руле. Фары упёрлись в стену леса, и на миг в их свете проступила правая обочина. Пустая. Пустая, как выдохнутая комната.

— Ехал один. Не доехал.

Пять секунд. Не четыре.

— Митя.

Не «Громов Дмитрий Андреевич». Митя. Так его звали трое живых людей на свете, и двое из них — мама и она сама.

— Митя.

Во второй раз голос изменился. Чуть-чуть: на полинтонации, на излом в конце, на то, как повисает последнее «я». Это уже не читали имя из списка — это звали. Так зовут из другой комнаты, с кухни, когда ужин стынет, а кричать не хочется. Так зовут без надежды, что услышат, по привычке — как молятся.

Лера знала эту интонацию. Не могла сказать откуда — как и имя Веры Хмелёвой.

— Если вы его слышите, — сказал голос, и это был уже не эфир, не помехи, не трасса, — передайте домой.

Радио погасло. Синий огонёк частоты, не гаснувший даже при выключенной магнитоле, выгорел, как глаз. В салоне осталось только дыхание, и Лера долго не могла вспомнить, её ли оно. Она сидела, не выпуская руль, и смотрела, как белые столбы выбегают навстречу. Каждый — пустой, ровный — был похож на человека, которого она пообещала куда-то передать.

Запись была сделана завтра.

Город отпустил её молча, без прощания, на последнем светофоре. Тот мигал зелёным так одиноко, что его хотелось обнять. Дальше дорога легла прямо, как нить, зажатая между пальцами. Лера ехала без музыки и почти без мыслей: фары, печка, ровный гул мотора, который понемногу вытеснил из головы всё остальное. Ступни стыли, и она уже жалела, что вышла из дома без белья. Остановиться всё равно не хотела.

Окно она приоткрыла на ладонь: печка сушила воздух до першения в горле.

Платье задралось на бёдрах, и струя из окна скользнула по голой коже, свежая, почти приятная. Лера не стала его поправлять.

Первый столб появился минут через сорок после города. Белый, с чёрной цифрой. Километр «ноль».

Странно. Ноль бывает на границе региона, на въезде, в начале пути. Но не в сорока минутах от города, посреди темноты, где ничего не начинается. Она думала об этом ровно столько, сколько позволяет мысль, которую не хочется додумывать, и прибавила газу.

Через двенадцать минут снова ноль. Тот же столб, та же царапина на боковой грани, похожая на след ногтя, только свежая.

Она глянула в навигатор. Точка ползла вперёд, уверенная и мёртвая, отмеряя километры, которых у этой дороги не было. Карта и стрелка сговорились между собой, а её в сговор не взяли.

Ладони взмокли. Капля скатилась по запястью и ушла под рукав, первая за ночь.

Третий ноль она пропустила, задумавшись. Четвёртый увидела издалека: белое пятно, потом столб, потом цифра. Цифра была выведена поверх старой, смытой. Ноль поверх нуля, как счёт, который начинают заново.

Пятый. Шестой.

На шестом она остановилась. Вышла, посветила телефоном.

Столб был старый, облупленный, и лежала на нём берёзовая тень, которой неоткуда было взяться: берёзы остались метрах в трёхстах позади. На бетонной грани, на уровне руки, кто-то выцарапал ногтем «0». Счёт тянулся по столбу, а дальше по дороге, от столба к столбу, как лихорадка по телу.

Пахло сыростью и ещё чем-то. Запах был знаком наверняка, но без имени.

Когда она тронулась с места, одометр щёлкнул. Цифры пошли назад: 2-1-0-4 стало 2-1-0-3. Лера смотрела, как её путь течёт вспять, словно вода в сливе, закручивающаяся не в ту сторону. Сверять показания с навигатором она не стала. Дорога не отбрасывает её назад и не гонит вперёд, она уже поняла. Дорога держит её на одной точке и листает вокруг, как страницы, ничего не оставляя от прочитанного.

Седьмой ноль она проехала, не глядя.

И сразу за ним, на обочине, стояла девушка.

Та самая. Лера видела её двадцать лет назад. Теперь той девушке было бы за сорок, а она стояла в том же свитере с красными ромбами, с той же длиной волос, ни на день не изменившаяся. Время, которое идёт вместе с человеком, оставляет на нём следы. Время, которое проходит мимо, не трогает его вовсе.

Лера успела разглядеть лицо. Оно смотрело не на машину, а на Леру, сквозь лобовое стекло и темноту. Так смотрят люди, которые ждали свой автобус и наконец дождались.

На пассажирском сиденье, которое секунду назад было пустым, лежала перчатка. Левая, кожаная, старого покроя. Тепло чужой руки ещё держалось в ней.

Лера не притормозила, но пальцы сами потянулись к бардачку. Там с прошлой зимы лежала её вторая перчатка. Бардачок был пуст. А она точно знала, что перчатка там. Это знание сидело в голове так же прочно, как уверенность, что утюг выключен, и так же подло рассыпалось на полпути от дома.

От перчатки тянуло аптекой и гвоздикой, едва уловимо, но безошибочно. Так пахло в фойе поликлиники, где Лера девочкой ждала очереди на прививку. Случайностью это быть не могло. Под ложечкой стало холодно, по-детски, как перед уколом.

Девушка осталась позади.

Через несколько минут впереди снова мелькнул столб. Ноль. Лера не считала: счёт здесь вела дорога, не она. Машина сама свернула на обочину, руки приняли решение раньше, чем до него добралась мысль.

Далеко за кромкой света что-то стояло. Чужое и знакомое, как выключатель в квартире, где не был двадцать лет: рука в темноте тянется к нему и находит пустую стену.

Это был человек. Один. Он стоял так, что нельзя было понять, смотрит он на дорогу или в лес. Он не двигался. Он не ждал машину.

Лицо тонуло в тени. Но в наклоне плеч, в чуть отстающей правой ноге было что-то, что отзывалось в её теле, в той части памяти, куда она никогда не заглядывала, потому что память эта была не её.

Лица его Лера не помнила. Помнило тело: руки, запястья, линию подбородка, всё, что она привыкла считать только своим. Оно узнавало его и отзывалось, как сквозняк отзывается на открытую дверь, хотя в доме все окна закрыты.

Отозвалось не в голове. Поясница, там, где кончается позвоночник и начинается ткань платья, потеплела, будто на неё легла ладонь. Легла по-хозяйски, спокойно, не спрашивая. Лера подалась назад, в спинку, и голые бёдра скрипнули по обивке. Она могла сесть иначе. Не села.

Дальше машина шла сама, так, как сама течёт вода. Руль Лера держала. Фары светили. Тепло сходило с поясницы медленно, как с остывающего камня. Обочина опустела, а в салоне появилась ещё одна вещь: пропуск, картонный, потёртый по краям. На фотографии не она, не Илья, не Митя. Лицо стёрлось до пятна. В графе «цех» прочерк. В графе «до какого числа» сегодняшняя ночь.

Пропуск на одного человека.

Лера посмотрела на пассажирское сиденье. Рядом с перчаткой было пусто: ни вмятины, ни тепла. Эта пустота тоже стала вещью, ещё одной потерей.

А потом, метрах в двадцати впереди, там, куда доставал свет фар, возник муж.

Митя. Босой, мокрый насквозь. Вода с него не капала, она стояла на нём, как свет. Рубашка липла к груди, в волосах темнела свежая тина, с листиком и пузырьком воздуха в нити водоросли. Он стоял на осевой, на нулевой полосе, там, где сплошная. Смотрел так, как смотрят из окна уходящего поезда: не торопя, не прося, просто собирая на память.

От него шёл холод. Не ветер, а именно холод. Такой и в августе находит голую кожу под платьем и напоминает, что ты раздета.

Лера ударила по тормозам. Свет фар ушёл вперёд и ничего не нашёл: темнота приняла его без сопротивления, как вата принимает иглу. Никого. Только пыль и белая сплошная, от которой пахло озером.

Машина, летевшая на ста десяти, встала.

Как она вышла, Лера не помнила.

В пятне правой фары, у самых её ног, что-то блеснуло. Она наклонилась.

Ключ. От мотеля, у которого не было ни номера, ни двери, ни названия. Ключ с целлофановым брелоком, вытертым чужой рукой. Он лежал на асфальте, на нулевой полосе, брелоком вверх, зубцами к ней. Как будто ждал.

Она не взяла его. Пошла к машине: шаг, ещё шаг. Руки тряслись, пальцы никак не находили ручку. И тут за спиной, где звуку взяться было неоткуда, раздался голос. Не из радио, не в ушах. Снизу, из-под асфальта, так говорят те, кто стоит в воде по грудь:

— Лер.

Один раз. Тепло, по-домашнему, с выдохом в конце. Так он звал её из кухни, из ванной, из-под одеяла. И выдох лёг ей на затылок, тёплый, хотя за спиной на двадцать метров не было никого.

Она не обернулась. Она знала: обернёшься на имя, произнесённое из пустоты, и вернёшься уже тенью, строчкой в списке, отметкой у столба с нулём. А счёт так и останется открытым.

Она села. Захлопнула дверь. Ключ не подняла и не посмотрела на него. Включила передачу, разогналась до ста двадцати, потом до ста сорока. Дорога приняла её обратно, целиком, вместе со скоростью и страхом, как море принимает упавшую бабочку и не выталкивает на поверхность.

Через двенадцать минут в свете фар возник столб. Белый, с чёрной цифрой: ноль.

На этот раз Лера не остановилась. Она проехала мимо, и никто не появился: ни девушка, ни безликий, ни Митя. Обочина стояла пустая, как зал после концерта, как палата после выписки.

Вещи остались при ней: перчатка, зажигалка, пропуск. А на потолке над водительским сиденьем, где утром ничего не было, проступило мокрое пятно. Маленькое, аккуратное, круглое. Пока она смотрела, оно набухло в каплю и упало ей на колено, на голую кожу. Холодное. Лера не стала вытирать.

Она смотрела на дорогу и уже не помнила, куда едет и зачем.

Сквозняк из приоткрытого окна лез под платье, гладил колено, где подсыхала капля. Лера чувствовала, как на лице смешалось всё сразу: то ли она сейчас заплачет, то ли рассмеётся, то ли окажется в чьей-нибудь постели.

Фары выхватили его из темноты посреди полосы, и Лера чуть не сбила его.

Человек не отшатнулся и даже не поднял рук. Он ждал, пока машина встанет, со спокойной уверенностью лифта, который приходит не потому, что его вызвали, а потому что вызов был.

Нога нажала на тормоз раньше, чем Лера успела решить. Машина замерла в трёх метрах. Он подошёл к водительской двери и наклонился. Окно было приоткрыто на ладонь, но слова прошли в щель так, будто стекла не было вовсе.