Читать онлайн Денис Пожидаев - Объект Эвридика 9

В пищеблоке пахло жареным луком.

Этот запах был густым, маслянистым, тяжёлым. Он оседал на металлических переборках, впитывался в серую ткань старых комбинезонов, пробирался в вентиляционные решётки и вёл там неравный бой с вечным, въевшимся в самую суть станции запахом озона, машинного масла и переработанного воздуха. Лук шипел на раскалённой сковороде, отдавая свои соки, темнея по краям, превращаясь из бледной гидропонной зелени во что-то, что имело вкус, цвет и текстуру.

За огромным панорамным иллюминатором пищеблока не пахло ничем.

Стекло — толстое, в мелких царапинах от микрометеоритов, накопившихся за десятилетия дрейфа — отделяло жаркую, потную кухню от абсолютной, давящей пустоты. Космос там не был усыпан блестящими искрами звёзд, как на рекламных плакатах эпохи Великого Исхода. Это была мёртвая, бездонная чернота цвета остывшего чугуна. Редкие холодные точки света находились так немыслимо далеко, что их присутствие не приносило утешения. Они лишь подчёркивали дистанцию. Космос просто смотрел внутрь, равнодушный и бесконечный, ожидая, когда эта маленькая ржавая капсула с тёплым воздухом наконец-то остынет.

Но Самуил не собирался остывать. Во всяком случае, не до ужина.

Он стоял у плиты — огромный, грузный мужчина с тяжёлыми руками кузнеца. На нём был замасленный технический комбинезон, поверх которого он принципиально повязал некое подобие фартука, сшитого из куска брезентовой термоизоляции. По его лицу катился пот. Самуил остервенело, с каким-то почти религиозным фанатизмом, мешал варево в гигантской, помятой кастрюле с помощью длинной металлической лопатки.

Станция вокруг них издавала низкий, утробный гул. Это работал старый гравитационный реактор где-то в недрах осевого стержня. Звук был похож на дыхание огромного, больного, но невероятно упрямого кита. Пол чуть заметно вибрировал под ногами.

— Уровень термической диссипации превышает установленные нормы на двадцать два процента, — раздался сверху голос.

Голос лился из старого динамика, скрытого за антивандальной решёткой под потолком. Он был монотонным, слегка трещащим на низких частотах, словно динамик забился пылью ещё в прошлом веке. Архонт не умел выражать эмоции. За века одиночества его модули эмпатии стёрлись, оставив лишь голую, высушенную логику.

Самуил даже не поднял головы. Он продолжал мешать, скребя лопаткой по дну кастрюли. Звук металла о металл резонировал в тишине пищеблока.

— Я сказал, отстань, Старик, — прохрипел Самуил. — У меня реакция Майяра идёт. Если я сейчас убавлю температуру, белок просто сварится в серой жиже. Я не буду кормить людей серой жижей.

— Напоминаю, сотрудник Самуил, — бесстрастно отозвался потолок. — Питательная ценность экструдированного белкового концентрата не зависит от степени его обжарки. Дополнительная термическая обработка ведёт к нерациональному расходу энергии класса «Б» и потере четырёх процентов микроэлементов. Это противоречит протоколу выживания.

Самуил с грохотом бросил лопатку на металлический стол. Он выпрямился, упёр большие руки в бока и уставился в вентиляционную решётку, из которой вещал ИИ.

— Протокол выживания, Арчи, писали люди, которые думали, что мы будем лететь к звёздам в чистеньких белых скафандрах, питаясь радостью от прогресса! — Самуил повысил голос, хотя знал, что Архонту не нужно кричать, его микрофоны улавливали даже шёпот. — А мы не летим! Мы тут висим! И если я просто кину этот куб концентрата в кипяток, он на вкус будет как влажный картон!

— Вкусовые рецепторы являются лишь механизмом эволюционного поощрения для поиска питательных веществ, — ровно парировал Архонт. Свет тусклой жёлтой лампы над плитой мигнул, словно ИИ пытался подчеркнуть свою мысль снижением энергопотребления. — Мои алгоритмы не фиксируют корреляции между тоской и текстурой пищи.

Самуил скрипнул зубами. Он потянулся к маленькой, драгоценной стеклянной баночке, стоящей на полке, вдали от края стола. Осторожно двумя толстыми пальцами достал щепотку чего-то сухого, бурого.

— Ты не фиксируешь, потому что у тебя нет желудка, железная ты башка, — пробормотал Самуил.

Он театрально, с вызовом бросил щепотку сушёного гидропонного чеснока прямо в бурлящий котёл. Вверх тут же взметнулось облако пара. Запах стал гуще, острее. Это был запах дома. Запах земли, которой они не видели десятилетиями.

Динамик над головой тихо щёлкнул.

— Но я зарегистрировал ваш акт кулинарного оптимизма, — добавил Архонт и отключился, оставив после себя лишь слабое шипение статического электричества.

Самуил шумно выдохнул, утёр лоб тыльной стороной грязного рукава и снова взялся за лопатку.

Лев Терн сидел в дальнем углу пищеблока, наполовину скрытый в тени от мерцающей лампы.

Он сидел странно — забравшись с ногами на старый металлический стул, обхватив острые колени длинными тонкими руками. На нём была мешковатая одежда, давно потерявшая первоначальный цвет, и старые очки в массивной оправе. Лев не смотрел ни на панорамное стекло, за которым разворачивалась ледяная вечность, ни на кипящий котёл Самуила.

Он гипнотизировал взглядом свою пустую кружку.

Кружка была старой, с отколотым краем. Лев медленно, методично водил указательным пальцем по этому сколу. Круг за кругом. Подушечка пальца цеплялась за неровность керамики. Это было физическое, осязаемое доказательство того, что предмет имеет границу. Что форма существует. Что не всё в этом мире растворяется в пустоте.

Он слушал перепалку повара и машины с лёгкой, почти незаметной полуулыбкой. Для него это была музыка. Симфония абсурда.

— Не спорь с ним, Сэм, — голос Льва прозвучал тихо, но удивительно чётко. Он даже не поднял глаз от кружки. — Рациональность требует, чтобы мы просто потребляли калории. В идеале — лёжа в анабиозе. Желательно, с отключёнными центрами страха и радости. Чтобы пульс был ровным, как график энергопотребления Архонта.

Самуил остановил лопатку. Пар обтекал его широкое лицо.

— Жизнь — это суп, Лев, — Самуил тяжело вздохнул, и в этом вздохе была усталость человека, который каждый день держит оборону против распада. — Если в нём нет специй, если в нём нечего жевать, зачем его вообще хлебать? Можно просто подключить трубку к вене. Но тогда мы перестанем быть людьми. Мы станем частью трубопровода станции.

Он с силой стукнул лопаткой по краю кастрюли, сбивая налипший соус. Удар разнёсся по пищеблоку, на мгновение заглушив гул реактора.

Лев перестал водить пальцем по краю кружки. Он медленно опустил ногу со стула, коснувшись босой ступнёй холодного ребристого металла пола. Только теперь он поднял глаза на Самуила. Взгляд у Льва был таким, словно он смотрел насквозь — сквозь повара, сквозь переборки, прямо в тот самый остывший чугун за окном.

— Абсолютно разумный мир всегда заканчивается кладбищем, Сэм, — сказал Лев шёпотом, от которого по спине пробегал холодок. — Там идеальный порядок. Стопроцентная оптимизация пространства. Никаких лишних эмоций. И никто... — Лев сделал паузу, его губы снова тронула бледная улыбка, — никогда не просит добавки.

Самуил замер. Слова Льва повисли в душном, пахнущем чесноком и озоном воздухе. Повар открыл было рот, чтобы что-то ответить, чтобы бросить свою привычную шутку и перевести разговор в безопасное, бытовое русло. На станции не любили тишину после таких фраз. Тишину нужно было сразу заделывать словами, как пробоину в корпусе — герметиком.

Но он не успел.

Резкий, зубодробительный скрежет металла раздался прямо над их головами. Звук был настолько внезапным и жестоким, что Лев дёрнулся, а Самуил инстинктивно схватился за ручку огромного ножа, лежавшего на столе.

Скрежет повторился. С потолка, из-за широкой вентиляционной решётки, посыпалась мелкая серая пыль и чешуйки старой краски, падая прямо в миллиметре от закипающего котла. Кто-то тяжёлый, лязгающий суставами, копошился там, внутри вентиляционной шахты, словно огромный металлический жук пытался прогрызть себе путь наружу.

Самуил поднял голову, стряхивая пыль с брезентового фартука.

— Только попробуй уронить мне фильтр в бульон! — крикнул он в решётку. — Я тебя самого сварю, клянусь историей Земли!

В ответ из-под потолка донёсся лишь глухой, тяжёлый металлический удар.

* * *

Металлическая решётка вентиляционной шахты с протяжным, мучительным скрипом откинулась вниз. Из тёмного зева прямоугольного отверстия под самым потолком сначала показались тяжёлые, обитые композитным пластиком армейские ботинки. Затем — массивные ноги, закованные в серый, местами потертый до голого металла экзоскелет.

Сервоприводы старой машины тихо, натужно взвизгнули, когда человек перенёс на них свой немалый вес.

Григорий спустился на палубу пищеблока плавно, несмотря на свои габариты. С тихим лязгом подошвы его ботинок встретились с ребристым полом. Он выпрямился.

Грифу было за шестьдесят. Огромный, седой, с тяжёлым, вырубленным из камня лицом и взглядом человека, который привык замечать поломки до того, как они унесут чью-то жизнь. Его военный экзоскелет, переживший, вероятно, ещё ранние этапы Исхода, давно потерял половину оригинальных деталей. Левый коленный шарнир был стянут промышленным хомутом, несколько кабелей на бедре были заботливо обмотаны синей изолентой, а гидравлика правого плеча иногда издавала звук, похожий на сухой кашель.

Но при всей этой чудовищной изношенности амуниции, сам Гриф выглядел безупречно. Его лицо было идеально, до синевы выбрито. Даже здесь, в забытой всеми космической заброшке, в миллионах километров от любой известной цивилизации, где из зрителей оставались лишь восемь сумасшедших и один деградирующий ИИ, Гриф брился каждое утро. Потому что дисциплина — это не то, что ты делаешь напоказ. Дисциплина — это когда ты продолжаешь скоблить щёки бритвой, даже если человечество закончилось.

Гриф отстегнул от пояса небольшой металлический щуп, убрал его в подсумок, а затем достал кусок чистой серой ткани.

Медленно, с пугающей методичностью он начал вытирать руки. Он протирал каждый палец, каждый сустав, снимая несуществующую машинную смазку и пыль вентиляционных коробов. Ткань тёрлась о кожу с тихим, сухим скрипом. Закончив, Гриф сложил тряпку. Сначала вдвое. Потом вчетверо. Проверил совпадение углов. И только после этого аккуратно убрал её обратно в карман разгрузочного жилета.

— Ты мне всю пыль в бульон стряхнёшь! — не выдержал Самуил, отгоняя пар от лица широкой ладонью. — Чего ты туда полез? Архонт вчера делал диагностику циркуляции. Всё там нормально. Мы же не задыхаемся!

Гриф медленно повернул голову. Его взгляд остановился на Самуиле, но казалось, что он смотрит сквозь повара, оценивая структурную целостность котла и плотность пара в помещении.

— Микровибрация защитной решётки ведёт к ускоренному износу крепёжных болтов, — произнёс Гриф рублеными, короткими фразами. Его голос был глубоким, почти лишённым интонаций, как зачитываемый рапорт. — Износ болтов ведёт к падению решётки. Нарушение целостности контура ведёт к изменению аэродинамики отсека. Изменение аэродинамики создаёт нагрузку на главный клапан. Это ведёт к разгерметизации. Разгерметизация ведёт к смерти.

Он замолчал, глядя на Самуила так, словно только что объяснил теорему, понятную даже ребёнку.

Стул в углу тихо скрипнул. Лев Терн, всё так же не выпуская из рук свою пустую кружку, с тихим удовольствием хмыкнул.