Читать онлайн Светлана Чехонадская - Обстоятельства быта

«…любви, переполняющей мир».

Это последние слова произведения, которое я написала в возрасте четырнадцати лет и которое рассказывало о трех днях из моей жизни.

Единственный читатель этого короткого рассказика — мой дворовый друг и воздыхатель Олег Семенов — плакал над его строками, что, конечно, ничего не значит, точнее, ничего не доказывает относительно литературных качеств моей почти первой работы.

В возрасте шестнадцати я спрятала тетрадь с рассказом в глубину письменного стола, а через год уехала в Москву поступать в институт. Я туда поступила и стала ездить домой лишь на каникулы.

В двадцать лет я залезла в письменный стол и в его глубине нашла свою тетрадь. Я не стала перечитывать рассказ. Тогда мне казалось, что я помню содержание наизусть и, кроме того, оно не достойно ностальгии. Немного поразмыслив, я порвала тетрадь с рассказом и выбросила ее в мусорное ведро.

Когда мне исполнилось двадцать пять, я начисто забыла, о чем же рассказывала эта тетрадь. Я лишь предполагала, что это был рассказ о любви. По-моему, он был навеян сном, но это не точно.

После тридцати мысль об утраченном рассказе стала нестерпимой. Жизнь сделала из меня неудачницу. Я превратилась в толстую мать двух дочек, разведенку и учительницу младших классов в городе Ессентуки. Мне стало казаться, что единственное значительное, случившееся в моей судьбе — это тот сон и та тетрадь, а также тот поступок в двадцать лет, когда я выбросила сон и тетрадь в мусорное ведро. С тех пор, кстати, во мне поселилась мания не выбрасывать ничего, что было бы написано или напечатано на бумаге.

В двух комнатах малосемейного общежития, в которых я проживаю с двумя своими дочками и в которых, конечно же, тесно, так как у нас нет кухни, точнее, под нее переоборудован коридорчик, так что нет, скорее, коридорчика, но количество метров от этого не меняется — тридцать, меньше, чем мне лет, очень мало — так вот, в этой так называемой квартире живут со мной и моими дочками различные листы бумаги, старые автобусные билетики, проездные на электричку до Пятигорска и Минеральных Вод, счета за все годы проживания, продуктовые карточки конца восьмидесятых и два непонадобившихся иностранных паспорта, которые я заводила в периоды Больших Надежд.

По моим шкафам натолкано много других дурацких бумажек, они постоянно выпадают из ящиков, тараканы покрывают их мелкими коричневыми точками, взрослеющие дочери глядят на меня с ненавистью — они стыдятся матери — но я, понимая все это, тем не менее, не выбрасываю ничего бумажного, словно бы мстя себе за то, что однажды выбросила стопочку единственно нужных бумаг.

Пыталась ли я восстановить текст? — спросите вы. Еще месяц назад я не знала бы, что ответить. Нашедшая на меня амнезия являлась настолько нетипичной и избирательной, что делала попытки восстановления не только безуспешными, но и опасными. С двадцати пяти лет я не помнила содержания рассказа, не помнила его главной идеи, тех посылов, которые привели к финальному выводу, не помнила ничего из того, что предшествовало единственной уцелевшей в памяти фразе и что заставило мальчика Олега Семенова плакать над двумя последними страницами тетрадки (а это помнила!). Но главное, и это ужаснее всего, я не помнила, хорош ли был этот рассказ, талантлив ли он был, поэтому попытка восстановить его могла привести меня к чудовищному разочарованию.

Дело в том, что с шестнадцати лет я ничего не писала. Мне казалось — из-за отсутствия свободного времени. Я училась в Педагогическом, работала на радио и пыталась выйти замуж за своего шефа; не только потому, что мне нужна была московская прописка, но и потому, что любила его.

В Москве я прожила четырнадцать библейских лет — семь сытых и семь голодных, начинавшихся не как голодные, да и продолжавшихся вроде бы как нормальные, но так неуклонно и с каждым днем ухудшавших мое положение, что к себе в Ессентуки я приехала полным банкротом. А еще говорят, что из Москвы не возвращаются, что радио не отпускает, а профессию журналиста невозможно бросить. Все возможно в этом мире, скажу я вам. «Все может статься с человеком». Это уже Гоголь.

На радио я, собственно, попала случайно: подруга привела. Она училась со мной на детского психолога, но школу ненавидела и город свой — Междуреченск — ненавидела. Пыталась зацепиться в Москве. Каким-то образом она раскопала эту радиостанцию — «Привет» — ее никто и никогда не слышал. Потом, когда я уже работала там корреспондентом, эта радиостанция по-прежнему не ловилась ни на российские, ни на импортные приемники, а мой хороший знакомый — КГБ-эшник — говорил мне, смеясь, что у них в специальном зале стоит специальное мощнейшее оборудование, оно позволяет слушать все радиостанции земли, а в ясную погоду с помощью этого оборудования КГБ-эшники, якобы, слушают, как молятся перед сном космонавты на орбитальной станции «Мир».

«А твой «Привет», — веселился он, — я не могу поймать даже на это оборудование!»

Самое интересное, что сидели мы в Останкино и звонков в прямой эфир у нас было немало. Проработав там с год, я стала запоминать голоса звонивших и постепенно поняла, что ловили нас две улицы в Северном округе Москвы. Это и была наша аудитория. Нас содержала какая-то партия коммунистического толка, и все это было возможно в начале девяностых, когда современное радио только-только становилось на ноги. Потом народ сообразил, что иметь радиостанцию — выгодное дело, и нас начали давить.

С давящими я была абсолютно согласна, но согласие мое было трагичного оттенка. К тому моменту я уже влюбилась в директора станции. Собственно, он-то наш «Привет» и развалил, но не со зла, а потому, что так был устроен. Он был балабол, а начало девяностых и было время балаболов. Он строил такие воздушные замки и так сажал их на песок без всякого фундамента, что из нынешних нулевых и уже очень серьезных лет вся его веселая завиральная болтовня кажется мне бредом сумасшедшего. Но какой-то коммунист-бизнесмен на этот бред купился и организовал «Привет» с балаболом во главе.

У моего будущего любимого было несколько талантов. Во-первых, он был гений разрушения. Начинал, правда, спокойно, со стандартных слов: «Как все запущено! Ну, ничего! Я научу вас работать!» Но затем завихрения вокруг него становились все сильнее, диаметр воронки, центром которой был он сам, расширялся, и предметы срывались с мест, дамы рыдали, приказы об увольнении сыпались, как снег, везде делался ремонт, для всего закупалось какое-то новое оборудование, большей частью не нужное, ну и так далее.

Я туда попала почти в самом начале. Мой будущий шеф и любовник уже напоминал небольшой торнадо, и в его кабинете сами собой падали стаканы, но все еще было мирно, все были живы. Когда начались настоящие перестановки, я уже спала с ним и от увольнений была частично застрахована, так что могла наблюдать развернувшиеся катаклизмы с хладнокровием телезрителя.

Мне, честно говоря, казалось, что такая энергия не может быть только разрушительной. В конце концов, на то, чтобы купить ненужное оборудование и на то, чтобы купить нужное, тратится одинаковое количество сил, времени и денег — следовательно, вскоре он, кроме дорогого барахла, купит и дорогие микрофоны. Всех интриганов он немедленно выгонял — выгонял, собственно, и не только интриганов, а почти всех и постоянно, но безработные журналисты шли и шли за работой, и логично было принимать лучших из них.

Мой оптимизм был очень наивным. Один из уволенных звукорежиссеров — парень неплохой, но заика — сидя за последней чашкой кофе на первом этаже Останкино, посмеялся надо мной самым жестоким образом. «Д-да он бабки т-т-так зарабатывает!» — сказал он.

— Как так?

— Н-ну п-п-покупает у фирмы залежалый т-о-овар по супер-цене, а она ему за это от-к-к-ат дает.

— Что дает?

— Откат. Д-делится с ним п-п-прибылью!

В общем, вторым талантом моего шефа и любовника оказалось умение неплохо зарабатывать на создаваемом самим же хаосе. И это по тем временам было стандартное, не очень подлое качество. Но он был еще неумен, авторитарен и презирал своих сотрудников. Так мало, как зарабатывали у него, наверное, не зарабатывали нигде.

Он воровал, как накануне конца света, станция рушилась, доходов не давала, потому что прежде чем зарабатывать на рекламе, нужно было решить кучу созидательных вопросов: нормального вещания, хорошего качества техники, талантливых кадров. Люди приходили, соблазненные Останкино — всем казалось: заметят, пригласят. Кто-то пробивался: та моя подруга, что привела нас на «Привет», в итоге перешла на телевидение и сейчас работает на частном канале.

Большинство же были случайными и бездарными людьми, я в том числе. В нормальном творческом коллективе нас бы об этом проинформировали очень быстро — нашелся бы добрый человек, который бы сказал: «Ребята, вот вы же в медицину не лезете. Там надо что-то уметь... А здесь, думаете, не надо?»

Но на нашей радиостанции не было того, кто хоть немного разбирался в журналистике и мог оценить, кто для нее создан, а кто нет. Не было и добрых — о доброте я здесь говорю без всякой иронии, ведь мы потеряли на этом «Привете» несколько лет и даже опыта никакого не приобрели, потому что, по большому счету, не понимали, что делаем.

В конце концов, мой шеф и любовник догадался по косвенным признакам, что над его головой сгущаются тучи: коммунист-бизнесмен посуровел, стал больше интересоваться делами радио, сына своего сделал директором по коммерческим вопросам, в общем, запахло жареным. И что вы думаете? Шеф немедленно разыграл крупный скандал на политической почве.

«Вы хотите цензуры?! — кричал он на все Останкино оторопевшему хозяину. — Вы жаждете реванша?! Даже когда я работал в «Правде», мне так бесцеремонно не указывали, что я должен делать!»

«Коммунисты проклятые, — говорил он уже мне в постели. — Да пошли они в жопу! Слушай, наглые какие!» (накануне мы вместе обмывали его новый «Мерседес»).

Создаваемый на моих глазах миф об идеологических преследованиях был фундаментом нового хаоса и слабым ветерком нового тайфуна. Ушел он победителем, в его ненаписанной анкете отныне значилось: был активным руководителем, работал в Останкино, уволился из-за политических разногласий с коммунистами. Уже на следующий день его подобрали чиновники. Какому-то городскому крупняку понадобилась своя пресс-служба, и анкетные данные моего шефа подходили.

Правда, эти бюджетные ребята оказались более ушлыми: ремонт, конечно, начался сразу же, но все, от компьютеров до ковров, закупалось в фирмах, принадлежащих родственникам крупняка. Ну а проблема политических разногласий решилась очень просто: чтобы таковые ни в коем случае не возникли в самый неудобный момент, моему любовнику было сказано: «Зарплата маленькая, зато если будешь хорошо работать, получишь от государства квартиру».

Квартиру он получил через два года, маленькую, как зарплата, и телефона в ней не было.

«Будешь хорошо работать...» — сказали ему, и так далее.

Но все это было уже без меня. Дело в том, что всех «Приветчиков» он уговорил уйти вслед за собой, из политической солидарности и ненависти к коммунистам (наверное, боялся, что про его художества станет известно новому руководству).