Оля, это песец! - страница 5

На столе лежал его телефон. Экран светился сообщениями.

Я сразу увидела слово, которое не хотела видеть: закрыто.

– Трасса? – спросила я, хотя и так знала.

Саша сделал глоток кофе, будто тянул время.

– Тара–Омск закрыта. До улучшения погодных условий. МЧС. Ветер усилился.

Я почувствовала, как в животе становится холодно. Не страх – злость. Бессильная. Детская.

– Но мне нужно – начала я.

– Тебе нужно куда? – перебил он тихо.

И тон был не грубый. Он был опасно спокойный. Такой, от которого хочется оправдываться, даже если ты ничего плохого не сделала.

– Мне нужно вернуться, – сказала я. – У меня работа. У меня жизнь.

– У тебя жизнь, – повторил он медленно. – А здесь что?

– Саша, только не начинай, пожалуйста. Мы же договорились?

Он отвернулся к окну. Там за стеклом было белое месиво. Метель за ночь не стихла – она, наоборот, разошлась. Ветер швырял снег так, что фонарь во дворе исчезал и появлялся, как мираж.

– Я не начинаю, – сказал он. – Я просто спрашиваю.

Я захотела ответить что-то резкое, грубое, но сын сидел на полу рядом с песцом и строил ему домик из коробок. И я проглотила слова. Ради сына. Потому что я действительно не хотела устраивать войну под Новый год.

Я села за стол, начала звонить. Автовокзал не работал. Такси – мы не выезжаем на трассу. Сайт перевозчика – рейсы отменены.

– Мам, – сын подбежал ко мне. – Папа сказал, что мы ёлку поставим!

Я заставила себя улыбнуться.

– Да? – спросила я и посмотрела на Сашу.

Он стоял у плиты и делал вид, что занят приготовлением завтрака. Я увидела, как у него дёрнулась челюсть. Он услышал это папа сказал – и в нём что-то ожило. На секунду.

И мне стало страшно. Потому что когда Саша оживает – он начинает надеяться. А надеяться ему нельзя. Он потом ломается.

– Поставим, – сказала я сыну. – Конечно.

Илья счастливый продолжил возиться со Снежком. Я осталась сидеть с телефоном в руке, как идиотка, которая приехала на пару часов и внезапно оказалась запертой в прошлой жизни.

– Ты можешь не дёргаться, – сказал Саша не глядя. – Никуда ты сегодня не уедешь.

Я резко подняла на него взгляд.

– Ты говоришь это так, будто рад.

– Я говорю это так, потому что это факт, – сказал он. – Погоде плевать на то, что ты там планировала.

– Мне нужно было просто оставить сына и уехать ещё вчера, – сказала я тихо.

– Тебя там мужик ждёт? Ты поэтому так рвёшься назад в Краснодар?

Я хотела возразить. Но в этот момент песец чихнул – смешно, по-детски.

Я посмотрела на зверька и вдруг почувствовала себя глупой. Я ведь действительно думала, что это собачка. Думала, что всё под контролем.

– Я просто не хотела задерживаться, – сказала я уже тише.

Саша молчал. Потом поставил передо мной кружку кофе.

– Пей, Оля, – сказал он. – Ты такая бледная.

Это было почти заботой. И от этого забота резанула сильнее, чем его холодность.

Я взяла кружку. Наши пальцы не соприкоснулись, но я всё равно почувствовала тепло от его руки – не физическое, а какое-то внутреннее. Как воспоминание.

– Спасибо, – сказала я автоматически.

Саша усмехнулся.

– Ты стала говорить спасибо слишком часто, как будто мы чужие.

Я подняла взгляд.

– А мы кто? – спросила я.

– Ты сама решила, что мы чужие.

В груди что-то кольнуло так, что я на секунду перестала дышать.

Я опустила глаза в кружку. Снаружи что-то глухо хлопнуло. Калитка или кусок профнастила. Я вздрогнула.

Саша подошёл к окну, отдёрнул штору. Белая стена. Ничего.