Читать онлайн Джек Хиггинс - Орел приземлился

© Хиггинс Дж., 2026.

© Рахлина З., перевод, 2026.

© ООО «Издательство Родина», 2026

Когда я пришел на кладбище, кто-то копал в его углу могилу. Я помню это совершенно отчетливо, потому что этот факт как бы очертил место действия почти всего, что затем произошло.

С берез на запад от церкви поднялось пять или шесть грачей, которые сердито перекликались, пока я пробирался между могильными плитами к разрытой могиле. Воротник моего плаща был поднят – дождь лил вовсю.

Тот, кто находился в яме, тихо разговаривал сам с собой. Слов его расслышать было невозможно. Я подошел к куче свежей земли, увернувшись от вылетевших комьев, и заглянул вниз.

– Мерзкое утро для такой работы, – сказал я.

Он поднял голову и оперся на лопату – глубокий старик в матерчатой кепке, в ветхом, покрытом грязью костюме и с накинутым на плечи мешком. Щеки у него запали и были покрыты седой щетиной, глаза слезились и ничего не выражали.

Я начал снова.

– Дождь, – произнес я.

В глазах у него отразилась какая-то мысль. Он посмотрел на хмурое небо и почесал подбородок:

– Ухудшится, прежде чем улучшится, скажу я вам.

– Вам, должно быть, трудно в такую погоду, – продолжал я. На дне ямы плескалось по меньшей мере на шесть дюймов воды.

Он ткнул лопатой в дальний угол могилы, и тот обвалился, как будто лопнуло что-то прогнившее, и земля покатилась вниз.

– Могло бы быть и хуже. Они все время пихают столько народу в эту свалку костей, что люди не превращаются больше в землю. Новых кладут в месиво из старых.

Он рассмеялся, обнажив беззубые десны, затем нагнулся, покопался в земле под ногами и вытащил косточку пальца.

– Понятно?

Даже для профессионала-писателя, которому в жизни приходится сталкиваться с разными вещами, есть предел того, что можно вынести, и я решил, что мне пора идти дальше.

– Я правильно понял? Это католическая церковь?

– Здесь все римские католики, – сказал он. – Всегда были.

– Тогда вы, может, поможете мне? Я ищу могилу или, возможно, памятник в самой церкви. Гаскону, Чарлзу Гаскону. Морскому капитану.

– В жизни о таком не слыхал, – сказал он. – А я здесь могильщиком сорок один год. Когда его похоронили?

– Примерно в 1685 году.

Выражение лица его не изменилось. Он спокойно сказал:

– А, значит, это еще до меня. Отец Верекер – вот кто может что-то знать.

– Он в церкви?

– Там или дома. По ту сторону деревьев позади забора.

В этот момент по какой-то причине колония грачей на березах над нашими головами пришла в движение, десятки птиц закружились под дождем, наполняя воздух шумом. Старик посмотрел на них и швырнул косточку вверх. Затем он сказал очень странную вещь.

– Шумные дьяволы! – крикнул он. – Возвращайтесь в Ленинград.

Я было уже повернулся уйти, но, заинтересованный этими словами, остановился.

– Ленинград? – спросил я. – Почему вы так сказали?

– А они оттуда. И скворцы тоже. Их окольцевали в Ленинграде, а в октябре они появляются здесь. Им там слишком холодно зимой.

– Правда? – спросил я.

Могильщик очень оживился, вытащил из-за уха полсигареты и сунул в рот.

– Там зимой так холодно, что у медной обезьяны может все отмерзнуть. Во время войны под Ленинградом умерло много немцев. Их не убили или там еще что-нибудь. Они просто замерзли насмерть.

К этому моменту я был уже сильно заинтригован и спросил:

– А кто вам все это рассказал?

– О птицах? – на его лице появилось хитрое выражение. – Как же, Вернер рассказывал. Он все знал о птицах.

– А кто был этот Вернер?

– Вернер? – могильщик несколько раз моргнул, на лице снова появилось тупое выражение, но истинное или нарочитое – сказать было невозможно. – Он был хороший парень, этот Вернер. Хороший парень. Им бы не следовало с ним этого делать.

Он нагнулся над лопатой и снова начал копать, полностью меня игнорируя. Я постоял немного, но было ясно, что больше он ничего не скажет, и поэтому с явной неохотой, ибо то, что я услышал, безусловно, обещало интересную историю, повернулся и стал пробираться среди могильных плит к главному входу в церковь.

На паперти я остановился. На стене церкви висела доска для объявлений из темного дерева, вверху которой потускневшими золотыми буквами было написано: «Церковь Святой Марии и Всех Святых, Стадли Констабл», а ниже указано время богослужения и исповеди. Внизу стояло: «Отец Филипп Верекер, иезуит».

Дверь была дубовая, очень старая, обшитая полосками железа, усеянными гвоздями. Бронзовая ручка – в виде головы льва с большим кольцом в пасти. Чтобы открыть дверь, кольцо надо было повернуть. Открывалась она со слабым, но зловещим скрипом.

Я ожидал, что внутри будет темно и мрачно, но вместо этого увидел средневековый собор в миниатюре, залитый светом и удивительно просторный. Аркада нефа была великолепной, огромные нормандские колонны устремлялись к дивному деревянному потолку, богато украшенные барельефами фигурок людей и животных. И все это находилось в отличном состоянии. Ряд круглых окон, освещавших хоры, располагался высоко с двух сторон и давал много света, так удивившего меня. Возле прекрасной каменной купели на стене висела крашеная доска, на которой были написаны имена всех священников, служивших в этой церкви, начиная с Рафа де Курси в 1132 г. и кончая Верекером, который пришел сюда в 1943 г.

В глубине находилась маленькая темная часовня, в которой перед изображением Девы Марии мерцали свечи, и казалось, что она плывет по воздуху. Я прошел мимо нее по центральному проходу между скамьями. Было очень тихо, от лампы в ризнице падал рубиновый свет, у алтаря – крест XV столетия с распятым Христом, дождь барабанил по окнам.

Позади меня раздался скрип, и сухой, твердый голос спросил:

– Могу я вам помочь?

Я обернулся и увидел священника, стоящего в проеме часовни Девы Марии, – высокого сухопарого мужчину в поношенной рясе. Его седые волосы с металлическим отливом были очень коротко пострижены, глаза глубоко запали, как будто он недавно болел, и впечатление это усиливала туго натянутая на скулах кожа. Лицо было странное. Человек этот мог быть солдатом или ученым, но это меня не удивило, когда я вспомнил, что на доске объявлений значилось, что он иезуит. Заметно было также, что боль – его постоянный спутник, и когда священник подошел, я увидел, как он тяжело опирается на палку из терновника и тянет левую ногу.

– Отец Верекер?

– Точно.

– Я разговаривал со стариком на кладбище, могильщиком.

– А, да, Лейкер Армсби.

– Если это его имя. Он сказал, что вы, возможно, сможете мне помочь, – я протянул руку: – Кстати, меня зовут Хиггинс. Джек Хиггинс. Я писатель.

После недолгого колебания он пожал мне руку, но задержка произошла просто потому, что ему пришлось переложить палку из правой руки в левую. И все же в нем чувствовалась сдержанность, а может, это мне показалось.

– Чем же могу вам служить, мистер Хиггинс?

– Я пишу серию статей для американского журнала, – сказал я. – Исторических. Вчера был в церкви Святой Маргариты в Клейе.

– Прекрасная церковь, – он сел на ближайшую скамейку. – Простите, я теперь довольно быстро устаю.

– Там на кладбище есть могильная плита, – продолжал я. – Возможно, вы ее помните? «Джеймсу Гриву…»

Он тут же перебил меня:

– «…который помогал сэру Клудесли Шовелу сжечь корабли в порту Триполи четырнадцатого января 1676 г.», – он показал, что умеет улыбаться. – Но эта эпитафия широко известна в этих местах.

– По моим данным, когда Грив был капитаном «Орандж три», у него был помощник по имени Чарлз Гаскон, который впоследствии стал капитаном военного корабля. Он умер от старой раны в 1683 г., и вроде Грив привез его хоронить в Клейе.

– Понятно, – сказал он вежливо, но без особого интереса, и в голосе его послышалось некоторое нетерпение.

– На кладбище в Клейе нет никаких его следов, – сказал я. – Нет их и в церковных книгах. Я побывал в церквах в Уивтоне, Глэндфорде и Блэкни с тем же результатом.

– И вы думаете, что он может быть здесь?

– Я снова просмотрел свои записи и вспомнил, что мальчиком он был католиком, и я подумал, что он, возможно, похоронен на католическом кладбище. Я остановился в отеле в Блэкни и разговорился там с одним из барменов, который сказал, что в Стадли Констабл есть католическая церковь. Это действительно забытое богом место. Я искал его целый час.

– Боюсь, что зря, – он встал, опираясь на палку. – Я в этой церкви двадцать восемь лет и могу уверить вас, что никогда не встречал какого бы то ни было упоминания о Чарлзе Гасконе.

Это был мой последний шанс, и, конечно же, разочарование мое вырвалось наружу, потому что я упорствовал:

– Вы абсолютно уверены? Как насчет церковных книг того времени? Возможно, есть запись о захоронении.

– Так получилось, что история этих мест – предмет моего личного интереса, – сказал он с некоторым ехидством. – Нет ни одного документа, связанного с этой церковью, с которым я не был бы по-настоящему знаком, и могу вас уверить, что ни о каком Чарлзе Гасконе нигде нет упоминания. А теперь извините меня, пожалуйста. Мой ленч ждет меня.

Священник сделал шаг, но тут палка его скользнула, и он чуть не упал. Я схватил его за плечо и нечаянно наступил ему на левую ногу. Он даже не повел глазом.

Я сказал:

– Простите, чертовски неловко с моей стороны.

Он улыбнулся во второй раз.

– Вы мне не сделали больно, – он постучал по ноге палкой. – Проклятая неприятность, но, как говорят, я научился с ней жить.

Эти слова не требовали ответа, да священник и не ожидал его. Мы медленно пошли по проходу, и я сказал:

– Необыкновенно красивая церковь.

– Да, мы гордимся ею, – он открыл передо мной дверь. – Мне очень жаль, что не смог вам помочь.

– Ничего не поделаешь, – ответил я. – Вы не возражаете, если я похожу по кладбищу, раз уж я здесь?

– Вижу, вас трудно убедить, – но в голосе его не было досады. – Почему бы нет? У нас есть несколько очень интересных плит. Особенно рекомендую вам западную часть кладбища. Ранний восемнадцатый век и, по-видимому, работа того же местного мастера, что и в Клейе.

На этот раз он тотчас же подал руку. Когда я пожимал ее, он сказал:

– Знаете, мне ваше имя показалось знакомым. Не вы ли написали книгу о событиях в Ольстере в прошлом году?

– Я. Мерзкое дело.

– Война всегда мерзкая, мистер Хиггинс, – лицо его стало мрачным. – Человек предстает со своей самой жестокой стороны. До свидания.

Он закрыл дверь, а я вышел на паперть. Странная встреча. Я закурил сигарету и пошел под дождем. Могильщик ушел, и на некоторое время я оказался на кладбище один, конечно, если не считать грачей. Грачей из Ленинграда. Я снова подумал о них, но потом решительно выбросил эту мысль из головы. Надо было делать свое дело. Правда, после разговора с отцом Верекером особой надежды найти могилу Чарлза Гаскона у меня не было, да и, сказать по правде, мне казалось, смотреть-то там было не на что.

Я медленно шел от могилы к могиле, начав с западного края, обращая внимание на плиты, о которых он говорил. Они действительно были любопытными. С барельефами и гравировкой, выразительно, хотя и грубо изображающими орнамент из костей, черепов, крылатых песочных часов и архангелов. Интересно, но к Гаскону никакого отношения они не имели.

Осмотр всего кладбища занял час двадцать минут. В отличие от большинства нынешних сельских кладбищ, оно содержалось в очень приличном состоянии. Трава выкошена, кусты пострижены, встречалось очень мало заросших мест. Но в конце концов я понял, что ничего не найду.