Читать онлайн Сергей Патрушев - Пачка Сигарет

Дождь в Нижнем городе не заканчивался никогда. Он то стихал до мерзкой, въедливой мороси, проникавшей под одежду и оседавшей на коже липкой испариной, то обрушивался косыми струями, превращая и без того узкие, стиснутые покосившимися домами улочки в русла зловонных ручьев, бурливших между булыжниками. Вода стекала по замшелым стенам, вымывала из сточных канав отбросы, размокшие тряпки, рыбьи потроха и несла все это вниз, к реке, где грузные баржи торговцев рыбой и кожей покачивались на свинцовой воде, уткнувшись носами в деревянные причалы.

Алиса шла быстро, придерживая капюшон, низко надвинутый на лоб, чтобы дождь не заливал глаза. Плащ из грубой шерсти, пропитанный воском и не раз чиненный собственными руками, стал тяжелым от влаги, давил на плечи, но исправно сохранял остатки тепла. Подол юбки, темный от налипшей грязи, облепил щиколотки, а промокшие насквозь башмаки чавкали при каждом шаге. Она привыкла к этому. Нижний город не прощал чистоты, не прощал слабости и не прощал тех, кто позволял себе слишком долго задерживаться на одном месте.

Её дом — три кривые комнаты над бывшей лавкой, где еще при отце пахло сушеными травами, восточными пряностями и дорогим пергаментом, где полки ломились от склянок с настойками, а за прилавком всегда стоял кто-то из приказчиков, отвешивавший поклоны каждому покупателю, — этот дом теперь стоял в тупике Мясницкого переулка, прижатый с двух сторон кособокими халупами, в которых ютились семьи вдов, пьяниц и мелких ремесленников, перебивавшихся случайными заработками. Вывеску с изображением пестика и ступки давно сняли, и на выцветшей стене остался лишь бледный силуэт — призрак былого достатка, напоминание о временах, когда фамилия Алисы значила что-то в торговых кругах столицы.

Теперь о том, что здесь живет знахарка, знали только свои, из квартала, — те, кто приходил с младенцами, метавшимися в лихорадке, с гноящимися ранами, с переломами, вправленными неумелыми руками, с болезнями, названий которых не знал ни один городской лекарь из Верхнего города. И те, кто должен. Алиса вела строгий учет. Долговые расписки, написанные корявыми подписями или отмеченные просто крестиками, лежали в железной шкатулке, спрятанной под половицей в спальне. Она знала каждого должника по имени, помнила сумму, срок и причину, по которой человек пришел за деньгами.

Кто-то брал на похороны матери, кто-то — на лекарства для ребенка, кто-то — чтобы заплатить городской страже за освобождение сына из долговой ямы. Алиса давала не всем. И не всем прощала просрочки. Но даже те, кто проклинал ее за строгость, приходили снова, потому что больше пойти было некуда. Гильдия ростовщиков не опускалась до таких сумм, а уличные менялы драли три шкуры, не стесняясь ни старости, ни нищеты. Алиса была единственной, кто сочетал в себе знахарку, ростовщика и утешителя — странный, противоестественный союз, за который одни ее уважали, другие ненавидели, а третьи попросту боялись.

Она свернула в переулок, перешагнула через лужу, отражавшую серый кусок неба, разрезанный пополам черной веткой давно умершего дерева, и уже потянулась к щеколде, нащупывая в кармане ключ, как дверь распахнулась сама. Вернее, ее толкнули изнутри, резко, с силой, так что она ударилась о стену и едва не сорвалась с петель. Алиса отшатнулась, но за спиной уже выросли две тени, отрезавшие путь к отступлению.

Перед ней стоял гвардеец. Высокий, плечистый, закованный в кожаный доспех с металлическими вставками на груди и плечах. В тусклом свете угадывалась эмблема королевского дома — вышитый золотой нитью олень, рога которого казались ветвями мертвого дерева, распростертыми над алой звездой.

Мужчина был немолод, на висках серебрилась седина, но держался он прямо, как штырь, вбитый в камень. Лицо, изрезанное глубокими складками, выражало скучающее превосходство человека, уверенного в своей безнаказанности. От него веяло сытым теплом, запахом металла, смазанной кожи и чего-то сладковатого, приторного — то ли благовоний, то ли болезни, то ли того и другого сразу. Алиса невольно отступила на полшага, но сзади уже сомкнулись двое. Один грубо ухватил ее за локоть, выкручивая руку за спину с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Она не вскрикнула. Только стиснула зубы, чувствуя, как чужие пальцы продавливают грубую ткань плаща и рукава до синяка, который теперь не сойдет неделю.

— Знахарка Алиса, дочь Эдварда-купца? — Голос гвардейца прозвучал ровно, почти лениво, будто он спрашивал о погоде, а не о человеке, которого только что выволокли из собственного дома. — Или как вас там теперь называют… Алиса, что лечит и дает в долг?

— В чем дело? — Она заставила себя говорить спокойно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Долги? Доносы? Кто-то из тех, кому она отказала в отсрочке, настучал в городскую стражу о ростовщичестве без лицензии? Или хуже — о том, что она держит в подвале золото, принадлежавшее когда-то отцу, и не платит с него налог в королевскую казну? Или кто-то умер от ее трав, и родственники обвинили в отравлении? Или… нет, это не стража. Это королевские гвардейцы. Они не спускаются в Нижний город за мелкими правонарушителями. Для этого есть городская стража, продажная и неповоротливая. А эти, с золотыми оленями на груди, — птицы иного полета. Они не интересуются долговыми расписками и нелегальной торговлей снадобьями. Им нужно что-то серьезное. Слишком серьезное.

— Идти. С нами. — Гвардеец не удостоил ее ответом. Второй подтолкнул в спину, и Алиса едва не упала, споткнувшись о порог собственного дома, — та самая щербатая доска, о которую она сама сто раз спотыкалась, теперь казалась врагом, подставившим подножку в самый неподходящий момент. Она удержалась на ногах, но один башмак слетел и остался лежать в грязи, как маленький черный зверек, брошенный на произвол судьбы.

— Дайте закрыть дверь, — попросила она, обернувшись, — в голосе против воли прорезались нотки отчаяния. — Там травы… и дети из соседнего дома должны принести…

— Принесут без тебя, — оборвал первый. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, как кандалы, и теперь боль была постоянной, ноющей, расползавшейся вверх по руке до самого плеча. — Его Величество ждать не любит.

Его Величество. Эти слова ударили сильнее, чем пощечина, сильнее, чем удар кулаком в солнечное сплетение. Алиса перестала сопротивляться. Ее вели по размокшим улицам Нижнего города, и редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, шарахались в стороны, вжимаясь в стены, пряча глаза, крестясь украдкой.

Кто-то, кажется, прошептал молитву. Еще бы — королевские гвардейцы не спускались сюда без причины. И если уж спускались, то уводили с собой кого-то, кто, как правило, не возвращался. Или возвращался через неделю-другую изуродованным до неузнаваемости, с выжженным клеймом на лбу и пустыми глазами, в которых не оставалось ничего человеческого. Алиса видела таких. Лечила их, если хватало духу, и отводила взгляд, если не хватало.

Они шли долго, сначала по лабиринту переулков, где дома нависали над головой, смыкаясь верхними этажами так, что неба почти не было видно, лишь серая щель, сочившаяся дождем. Затем — мимо запертых на ночь лавок, мимо мясных рядов с крючьями, с которых днем свисали бараньи туши, а теперь капала вода, собираясь в темные лужи с радужной пленкой.

Потом — по каменному мосту, под которым грохотала разбухшая от дождей река, бившаяся о быки с такой силой, что казалось, сам мост дрожит под ногами. Алиса знала дорогу. Этот путь вел к Верхнему городу, к королевскому замку, чьи башни, терявшиеся в дымке, она видела каждый день с высоких точек Нижнего города, но никогда не приближалась к ним. Теперь башни росли, давили, и их черные шпили, словно гвозди, вбитые в низкое небо, отнимали последние крохи надежды.

Алиса вспомнила, как в детстве отец брал ее на ярмарку в Верхний город, и она, задрав голову, смотрела на замок с восторгом, думая, что там живут сказочные принцы и добрые короли. Детские глупости. Теперь она смотрела на эти стены и видела клетку.

Внутри замка было еще холоднее, чем снаружи. Камень, пропитанный веками сырости, дышал в лицо могильным холодом, проникавшим сквозь промокшую одежду до самых костей. Факелы на стенах чадили, и дым слоился под высокими сводами, смешиваясь с запахом мокрой шерсти, старого дерева, застоявшейся воды и чего-то третьего — едкого, пряного, щекочущего ноздри, проникавшего в горло и оседавшего на языке горьковатым привкусом. Алиса узнала этот запах не сразу, а узнав — удивилась.

Табак. Редкий, драгоценный, привозимый с далеких имперских земель, где солнце палило так, что кожа слезала лоскутами, а растения вырастали выше человеческого роста. Отец однажды показывал ей щепотку сухих листьев, купленную за безумные деньги у проезжего имперского купца, — крошечный холмик, источавший дурманящий аромат. «Это для богатых, — сказал он тогда, ссыпая листья в серебряную табакерку. — Бедняки курят можжевельник и полынь, а это — для тех, кто хочет забыться».

Здесь, в замке, табаком пахло так, будто он въелся в камень навсегда, пропитал гобелены, шторы, одежду, даже воздух, которым дышали слуги и господа. Алиса подумала, что этот запах, наверное, останется с ней до конца жизни. Если, конечно, жизнь не окажется короче, чем она рассчитывала.

Ее вели не в подземелье, как она ожидала, а вверх, по широкой мраморной лестнице, где каждый шаг отдавался гулким эхом, многократно усиленным высокими сводами. Ступени были стерты тысячами ног, прошедших по ним за столетия, и в этих выбоинах, как в чашах, скапливалась влага. На стенах висели портреты королей — длиннолицых, с тяжелыми подбородками и бледными, водянистыми глазами, одинаково надменных и одинаково мертвых.

Они смотрели на Алису с холстов, и в их взглядах не было ни любопытства, ни осуждения, лишь холодное равнодушие тех, кто давно переступил грань и не собирался возвращаться. Алиса скользнула по ним взглядом, не задерживаясь. Сейчас ее волновало лишь одно: как отсюда выйти. И зачем ее привели. Вопросы, на которые она боялась узнать ответы.

Тронный зал оказался огромен. Высокие стрельчатые окна, затянутые полупрозрачной слюдой, пропускали мало света, и зал тонул в полумраке, разбавленном живыми пятнами факелов и огнем двух каминов, пылавших по обе стороны от трона. Колонны уходили вверх, во мрак, где, по слухам, гнездились летучие мыши и обитали призраки прежних королей, не желавших покидать свои владения даже после смерти.

Алиса успела заметить витраж с изображением оленя, пронзенного стрелой, — герб королевского дома Дарвинов, — прежде чем гвардеец толкнул ее вперед, и она, спотыкаясь, сделала несколько шагов по скользкому полу из черного камня, отполированному до зеркального блеска. Ее босая нога оставила на нем грязный след, и Алиса мысленно поморщилась: вот оно, ее первое преступление перед короной — испачкала дворцовый пол уличной грязью.

— Стой, — раздался голос. Негромкий, но властный, проникавший в самое нутро, как холодная игла. Алиса замерла, уставившись в пол, чувствуя, как по спине стекает струйка дождевой воды, смешанная с потом.