Читать онлайн Alex Si - Пакт души

ПРОЛОГ:

Боль не приходила туда, где ее ждали.

Марк ожидал боли физической – иглы в затылок, жжения в висках, спазмов. Вместо этого было пусто. Тихая, бездонная пустота, в которую падало все, что он когда-либо считал собой.

Кабинет «Алетейи» напоминал храм. Не храм какого-то древнего бога, а храм будущего: белые изогнутые стены, приглушенный свет, исходящий будто ниоткуда, тихий гул, больше похожий на отдаленное пение. Консультант, женщина с голосом цвета теплого молока, назвала это «эмпатическим резонансом» – звук, настраивающий нейроны на покой и доверие.

«Вы не теряете ничего, Марк, – говорила она, пока тончайшие проводки-паутинки спускались с потолка к его вискам. – Вы даруете вечность. Мгновения, которые сделали вас человеком, не умрут вместе с синапсами. Они станут чистой эссенцией. Частью нового бессмертия».

Он думал о Лиле. О ее смехе, который звучал как лопнувший хрустальный шарик. О цене, указанной в договоре. Цифра с шестью нулями, делавшая невозможное – возможным. Он подписал, не читая мелкий шрифт. Что может быть важнее?

«Начнем с малого, – прошептал голос. – Выберите первое воспоминание. Самое яркое. Самое теплое».

Марк закрыл глаза. И оно пришло само, вынырнув из темноты, как отполированное волной стекло.

Дождь. Он стучит по крыше их первой, смешной крохотной квартирки. Сара, его жена, еще не жена, просто Сара, смеется, пытаясь повесить гирлянду над окном. Она встает на шаткий табурет, он держит ее за талию. «Крепче! – кричит она. – Я же не фея, я могу упасть!» Ее свитер пахнет дождем, кофе и ее духами – смесью бергамота и чего-то неуловимого. Она оступается, падает прямо на него, они валятся на старый ковер, и ее смех заполняет вселенную, теплый, беззаботный, их с ним на двоих. Он целует ее в макушку, и в этот момент знает – вот оно. Счастье. Это оно и есть.

В виртуальном пространстве интерфейса «Мнемосина» это воспоминание материализовалось. Оно было похоже на сферу из золотистого, живого света. Внутри мерцали отблески того дождя, искры того смеха.

«Идеально, – сказал голос консультанта. – Теперь отпустите его».

Марк не понял, как это сделать. Но система поняла за него. Сфера дрогнула, а затем медленно, невесомо, отплыла от него в темноту. За ней потянулась тончайшая серебристая нить, связывавшая его с ней. Нить натянулась… и порвалась.

Физически ничего не изменилось. Он все еще помнил тот вечер. Помнил запах, смех, чувство ее тела в его руках. Но воспоминание стало… плоским. Как прекрасная, но чужая фотография в книге. Из него ушла душа. Ушла жизненная сила, та самая дрожь в груди, которая заставляла невольно улыбаться, натыкаясь на этот обрывок прошлого.

Из его горла вырвался стон. Не боли. Тоски.

«Это нормально, Марк, – успокоила его консультант. – Вы чувствуете облегчение. Бремя прошлого становится легче. Вы освобождаете место для нового».

Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, как из него выкачали кусок плоти. Самый дорогой.

«Следующее воспоминание, – мягко напомнил голос. – Для Лилы».

Марк стиснул зубы. Выбрал еще одно. Первый шаг дочки. Ее крохотные пальцы, вцепившиеся в его большой палец.

Сфера уплыла. Потом – воспоминание о том, как Сара читала сказку Лиле, уже больной, но все еще улыбающейся. Уплыло.

Он продавал себя по кускам. И с каждой проданной частичкой внутри росла ледяная, рациональная мысль: Это правильно. Это для нее. Лило – мое последнее и единственное настоящее воспоминание. Пока она есть, я жив.

Когда процедура закончилась, он сидел, обмякнув в кресле, и плакал беззвучно, по щекам текли соленые реки. Консультант положила ему на плечо руку.

«Вы совершили акт великой любви, Марк. Ваши чувства теперь вечны. А ваша дочь будет жить».

Он кивнул, вытирая лицо. На его счет уже пришли деньги. Все было кончено.

Он не знал, что только что запер часть своей души в самой совершенной тюрьме на свете. И что скоро за этой тюрьмой придут, чтобы стереть все, включая и тюремщика.

Город за окном был красивым, равнодушным и вечно бодрствующим зверем. Семидесятый этаж муниципальной клиники «Пангея-7» открывал вид не на живые улицы, а на бескрайнее, мерцающее море огней, на быстрые, молчаливые росчерки транспортов в воздушных коридорах и на гигантские голографические рекламные полотна, которые медленно плыли между небоскребами, как киты-призраки. Один из них, самый назойливый, сегодня рекламировал «Алетейю». Стилизованное дерево со светящимися нейронными корнями и мягкий женский голос, доносившийся даже сквозь стекло: «Воспоминание – это не то, что ты потерял. Это то, что ты сохранил навсегда. Пакт Души. Твой ключ к вечности».

Марк Торн отвернулся от окна. Его взгляд упал на лицо дочери, и весь этот блестящий, футуристичный мир за стенами больницы разом обесценился.

Лила, укутанная в больничное одеяло цвета увядшей травы, казалась маленькой и невесомой, как пушинка, застрявшая в паутине болезней и систем жизнеобеспечения. Ей было четырнадцать, но в полудреме, под капельницей, питавшей ее ослабленное тело, она выглядела лет на десять. Монитор рядом вычерчивал зеленую, пока еще ровную линию ее сердца. Каждый писк этого прибора был для Марка и молитвой, и угрозой.

– Пап…

Он вздрогнул, словно пойманный на чем-то. Лила смотрела на него сквозь полуприкрытые, уставшие ресницы. Но в ее карих глазах, слишком взрослых и глубоких для ее возраста, горел острый, живой огонек. Щит иронии против боли.

– Я здесь, рыбка.

– Ты опять делал это лицо, – прошептала она. Голос был хрипловатым, но в нем звучала знакомая, ехидная нотка. – Лицо «мой мир рухнул, но я, как настоящий мужчина, буду героически молчать и есть несвежие бутерброды».

Марк фыркнул, натягивая на себя маску легкой обиды. Эти их дуэли были ритуалом. Якорем нормальности.

– У меня нет такого лица. У меня лицо стоика. Философа, созерцающего бренность бытия.

– Бренность бытия и счет из химчистки, – парировала Лила. Уголки ее губ дрогнули. – Сколько времени?

– Полодиннадцатого. Доктор Сима сказала, зайдет перед ночным обходом. У нее для нас новости.

– «Новости» здесь всегда звучат как «у нас для вас два варианта, и оба плохие», – заметила Лила, пытаясь приподняться на локте. Марк тут же поправил подушку, его движения были выверенными, привычными от месяцев ухода. – Значит, у тебя есть час, чтобы меня развлечь. Ну же. Расскажи, как ты сегодня чуть не устроил апокалипсис на магистрали пятого уровня.

Работа Марка была идеальным фоном для ее сарказма. После ухода из инженерии (после смерти Сары все стало неважным) он устроился «водителем» беспилотных грузовых караванов. Фактически – смотрителем, живой заглушкой на случай фатального сбоя нейросети. Он сидел в кабине, похожей на аквариум, и смотрел, как город проплывает мимо, пока алгоритмы вели десятитонные фуры по запрограммированным маршрутам. Самая одинокая и скучная работа в мире.

– Никакого апокалипсиса. Сплошная меланхолия. Дождь. Пробки на восьмом уровне из-за ремонта световых туннелей. Одно происшествие видел издалека – какая-то летающая тарелка с доставкой суши, наверное, глюкнула или ее взломали пранкеры, врезалась в панорамное окно «Башни Арес». Осетрина и куски пластика дождем посыпались вниз. Народ фотографировал.

Лила хихикнула, и этот звук, слабый, но искренний, был для Марка лучшим лекарством. Он разгонял тьму, сгущавшуюся в углах палаты.

– Представляю. Весь гламурный офис в рыбьей чешуе. Хотела бы я посмотреть. Здесь только потолок с трещиной, похожей на грустного таксу с длинными ушами.

Они помолчали. Ритмичный писк монитора заполнял паузу, отмеряя секунды их хрупкого перемирия с болезнью.

– Пап… – голос Лилы стал тише, серьезнее. Вся игра исчезла. – Про деньги. Они… еще приходят?

Марк почувствовал, как у него внутри все сжимается в холодный, тяжелый ком. «Они» – это жалкое пособие по уходу за тяжелобольным, его зарплата «смотрителя», крохи от продажи всего, что представляло хоть какую-то ценность после смерти Сары. Денег катастрофически не хватало. Каждый месяц они проваливались чуть глубже в долговую яму. Клиника «Пангея-7» была последним прибежищем для тех, у кого кончились варианты. Здесь лечили, но не исцеляли. Поддерживали, но не спасали.

– Приходят, – солгал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ободряюще. – Все под контролем. Не парься. Доктор Сима что-нибудь придумает.

– Я не парюсь, – она отвернулась к окну, к проплывающей рекламе «Алетейи». Ее профиль на бледной подушке был острым, как у птички. – Я просто знаю математику. И я не слепая. Я знаю, что ты продал голо-архив мамы. И свои инженерные патенты на систему стабилизации дронов. И старый электромотоцикл деда.

Марк онемел. В ушах зазвенело. Он думал, скрыл это. Придумывал истории про поломки, про временные трудности.

– Лила…

– Это нормально, – перебила она, все еще не глядя на него. Но он увидел, как по ее щеке скатилась и пропала в складках подушки одна-единственная, быстрая, яростная слеза. – Мама бы поняла. Она бы продала все на свете. И я… я тоже понимаю. Просто… просто скажи мне, когда дно будет близко, ладно? Чтобы я не падала с большой высоты.

Он встал, подошел к кровати, взял ее горячую, слишком легкую руку в свои. Его ладони, шершавые от работы, казались ему огромными и неуклюжими рядом с ее хрупкими пальцами.

– Дна не будет. Слышишь? Его нет. Доктор Сима говорила про новый метод, помнишь? В частном исследовательском центре «Алетейя». Там есть программа, экспериментальная терапия для… для таких случаев, как твой. Она дорогущая, но… они говорят, она работает. У них статистика, рывок в генной инженерии.

– «Алетейя», – произнесла Лила, и это слово прозвучало как заклинание. Как имя давно ожидаемого и страшного судьи. – Те, что с «Пактом Души»? Ты же не…

– Нет! – выпалил Марк слишком резко, слишком громко. Звук пищащего монитора на секунду участился. – Конечно нет. Я не дурак. Я… я возьму другой кредит. Или найду подработку. Варианты есть. Я что-нибудь придумаю.

Он поймал ее взгляд. В ее глазах не было детской веры. Была усталая, страдальческая мудрость, которая резала его больнее любого упрека. Она видела его изнутри. Видела ночи, проведенные за просмотром счетов, тихий ужас в его глазах, когда приходили уведомления о долгах.

– Ладно, – просто сказала она, сдаваясь не потому, что поверила, а потому, что не хватило сил спорить. – Тогда расскажи лучше про суши на небоскребе. Как думаешь, тарелка сама сошла с ума от скуки, или ее взломали конкуренты? Может, это был акт гастрономического терроризма?

Марк уселся обратно на жесткий пластиковый стул, подхватив спасительную, нелепую тему. Он начал рассказывать, добавляя выдуманных деталей про летающую икру, которая прилипала к окнам, и про дрона-уборщика в виде печального самурая, пытавшегося собрать разбросанный рис церемониальными палочками. Лила улыбалась, ее дыхание становилось ровнее, и на время тень в ее глазах отступила, уступив место слабому огоньку обычной, подростковой любознательности.

Он говорил, пока она не начала клевать носом, побежденная усталостью и препаратами. Когда ее дыхание стало глубоким и ровным, он замолчал, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить этот хрупкий мир.

И тут в кармане его поношенной куртки беззвучно завибрировал персональный коммуникатор. Один раз. Два. Марк проигнорировал. Настойчивая вибрация повторилась, на этот раз более длинной серией. Он осторожно высвободил руку из пальцев Лилы, вышел в коридор.