Читать онлайн Сергей Стариди - Память солнца

Любови Шатиловой —

за вино, терпение и за то, что помогла этой истории обрести вкус и послевкусие.

Море появилось справа не сразу.

Сначала за окном тянулись выжженные сентябрьским солнцем склоны, серые полосы щебня у обочины, редкие сосны с пыльными лапами и сухая трава, будто её забыли полить ещё в июле. Потом дорога сделала длинный поворот, машина нехотя взобралась выше, и между двумя каменистыми уступами вдруг блеснула узкая серебристая полоса.

Дмитрий Градов понял, что это море, только через секунду.

Не синий простор, не яркая открытка, не рекламная заставка для курортного ролика, а именно полоса — холодная на вид, слишком яркая после полутёмного вагона и бессонной ночи в поезде. Она мелькнула, исчезла за склоном, потом снова появилась ниже, уже шире, но всё равно как намёк, а не как обещание.

В машине пахло пылью, дешёвым освежителем и чем-то солёным, что просачивалось даже через закрытые окна. Кондиционер жил своей отдельной жизнью: то вдруг бил ледяным воздухом по коленям, то уставал, начинал гудеть и выпускал в салон тёплое дыхание пластика.

Дмитрий сидел на заднем сиденье, вытянув ноги под переднее кресло, и чувствовал себя человеком, которого вынули из поезда недостаточно осторожно. Рубашка помялась. Голова была тяжёлой. На языке держался вкус вагонного чая, металлической ложечки из стакана в типовом подстаканнике и чужих разговоров за тонкой перегородкой.

Водитель оказался мужчиной лет пятидесяти, плотным, загорелым, с короткой седой щетиной и манерой вести машину так, будто серпантин был не дорогой, а давним знакомым, с которым иногда можно позволить себе лишнее.

Он посмотрел на Дмитрия в зеркало.

— Вы к Севериной?

Дмитрий не сразу понял вопрос. Фамилия прозвучала не как адрес, а как принадлежность к местности: к морю, к ветру, к этим склонам.

— К винодельне, — ответил он.

Водитель хмыкнул.

— Теперь это почти одно и то же.

Машина обогнала старый грузовик с ящиками. На повороте колёса пошли по мелкому щебню, и Дмитрий машинально взялся за ручку двери. Водитель будто не заметил ни щебня, ни поворота, ни того, что справа на несколько секунд открылся довольно убедительный вид вниз.

Там, далеко под дорогой, лежали виноградники. Ровные ряды лоз спускались по склону к морю с такой дисциплиной, что Дмитрию почему-то вспомнились не южные открытки, а школьные линейки. Земля между рядами была светлой, сухой, почти белой. В некоторых местах виднелись люди, ящики, маленький трактор. Красоты в этом было много, но лёгкости — мало.

— Сбор начался? — спросил Дмитрий, скорее чтобы поддержать разговор.

— Начался, — сказал водитель. — У них сейчас самое время. Виноград ждать не будет, даже если хозяин умер.

Он произнёс это спокойно, без нажима, но Дмитрий всё равно посмотрел на него в зеркало.

— Хозяин?

— Виктор Павлович Северин. Недели полторы назад. Вы разве не в курсе?

Дмитрий был в курсе ровно настолько, насколько принято быть в курсе человеку, которому платят за презентационный текст, а не за участие в семейной трагедии. Инга Руденко, позвонившая ему четыре дня назад, сказала: “У нас сложная ситуация, но вам всё объяснят на месте”. Потом добавила: “Главное — не давить на траур. Нам нужен светлый текст”.

Светлый текст.

Для вина, которое называлось «Память солнца».

Для семейной винодельни, где недавно умер человек.

Дмитрий тогда уточнил только сроки и гонорар. Гонорар оказался достаточно убедительным, чтобы юг в сентябре показался не бегством, а рабочей поездкой.

— Мне сказали, что он погиб, — осторожно ответил Дмитрий. — Несчастный случай?

Водитель чуть повёл плечом. Не пожал — именно повёл, будто сбросил с него невидимую пылинку.

— Так говорят.

— А было иначе?

— Я откуда знаю? — слишком быстро сказал водитель и тут же смягчил голос: — Ночью спустился в старый погреб. То ли проверить что-то хотел, то ли забрать. Ступени там старые, сырость. Упал. Ударился. Нашли не сразу.

Он замолчал, пропуская встречную машину. Дорога стала уже, слева поднялась каменная стена, справа снова показалось море — теперь ближе, но всё ещё недоступное, отрезанное склонами и виноградниками.

— Возраст, давление, старый погреб, — продолжил водитель. — Всё бывает.

Дмитрий услышал в этой фразе то, что слышал в плохих интервью: слова были правильные, но стояли не на своих местах.

— Но вы не верите?

Водитель улыбнулся уголком рта.

— У нас, знаете, если человек сам упал, люди обычно уверенно говорят: сам упал. А тут почему-то: “ну, всякое бывает”.

Он произнёс это почти лениво, но в машине вдруг стало тише. Даже кондиционер, кажется, на секунду перестал гудеть.

Дмитрий отвернулся к окну.

По склонам тянулись лозы. В некоторых рядах уже работали люди: нагибались, поднимали ящики, вытирали лица рукавами. Солнце висело высоко и бесцеремонно, не оставляя вещам права на полутень. Всё было слишком явным: камень, пыль, листья, море, белая дорога. И при этом водитель только что дал понять, что самое важное здесь сказано не будет.

Телефон в кармане коротко дрогнул. Дмитрий достал его, посмотрел на экран и несколько секунд держал палец над уведомлением.

Сообщение было от Лены — напоминание о дне рождения Ани. Дмитрий прочитал и закрыл экран.

Дочери исполнялось восемнадцать через два дня. Формально он помнил. Практически — снова получил напоминание от бывшей жены, потому что память у него лучше работала на чужих сюжетах, чем на собственных датах.

Когда-то Лена сказала ему, что он умеет подбирать точные слова ко всему, кроме живого человека рядом. Дмитрий тогда обиделся, потому что фраза была несправедливой. Позже понял, что несправедливой она была только по форме.

Он убрал телефон.

— А презентация когда? — спросил водитель.

— Через две недели. Кажется.

— Быстро они.

— Виноград ждать не будет, — напомнил Дмитрий.

— Виноград — нет, — согласился водитель. — У него свои сроки.

Он сказал это так, будто у людей были свои, менее надёжные.

Инга говорила, что нужно написать текст для запуска нового игристого. Семейность, солнце, море, терруар, преемственность. “Только без тяжести, Дмитрий. Нам нужно чувство, но не драма”. Он тогда записал это в блокнот почти автоматически: чувство без драмы. Любимый заказ всех, кто хочет продать боль, но не хочет платить за её последствия.

В вине Дмитрий разбирался просто: если после первого глотка хотелось жить — хорошее; если хотелось срочно закусить — сложное; если хотелось позвонить бывшей — опасное.

Этого уровня экспертизы едва ли хватило бы для разговора с виноделом. Зато он понимал другое: как люди прячут смысл за красивыми словами, как в официальных версиях появляются слишком ровные края, как пауза иногда сообщает больше, чем абзац.

Машина миновала знак с выцветшей надписью: Соляная Балка.

Водитель сбросил скорость.

— Вот Соляная, — сказал он. — Дальше вверх пойдём. Северинские террасы над посёлком.

— Далеко?

— Минут десять, если без фур. Дорога там узкая. Зато красиво.

Он помолчал, потом добавил уже обычным, почти бытовым тоном:

— Старые погреба у них хорошие. Холодные. Ещё с тех времён, когда на красивую вывеску денег не было.

Дмитрий повернулся к нему.

— Вы там бывали?

— Кто ж тут не бывал, — сказал водитель. — На экскурсии народ возил. До истории с Виктором Павловичем туда всех водили. Теперь, говорят, пока закрыли.

— Из-за следствия?

Водитель снова посмотрел в зеркало и впервые за всю дорогу улыбнулся без всякой улыбки.

— Пока закрыли, — повторил он. — После такого обычно закрывают.

Машина катилась по главной улице Соляной Балки медленнее, чем позволяла дорога. Вернее, сама улица не позволяла ехать быстрее: то перед капотом возникал человек с сеткой персиков, то у обочины открывалась дверца припаркованной машины, то из переулка выкатывался мальчишка на велосипеде с таким видом, будто правила движения в посёлке существовали исключительно для приезжих.

Слева, за низкими домами и заборами, мелькнула набережная — узкая, выгоревшая, с несколькими лавочками под облупленными навесами. За ней лежало море. Не торжественно далёкое, как с верхней дороги, а будничное: с полоской водорослей у камней, ржавой лестницей, уходящей в воду, и двумя женщинами в купальниках, которые сидели на полотенцах и ели кукурузу из бумажного пакета.

Море здесь было уже не видом, а присутствием. Оно чувствовалось в воздухе, в соли на стёклах, в выгоревших занавесках кафе, в ленивом движении людей, которые давно привыкли жить рядом с тем, ради чего другие покупали билеты на самолёт.

У кафе под тентом стояли пластиковые стулья. На одном спал рыжий кот, занимая место с уверенностью постоянного клиента. Рядом пожилые мужчины в панамах играли то ли в нарды, то ли в долгую игру взглядов, для которой доска служила лишь предлогом. Один поднял голову, проводил машину глазами и что-то сказал остальным. Те тоже посмотрели.

Дмитрий поймал себя на том, что здесь слишком быстро становишься видимым. В Москве можно было три недели ходить мимо одного и того же человека у кофейни и ни разу не стать событием. В Соляной Балке незнакомая машина с чужим пассажиром уже превращалась в тему для обстоятельного разговора.

Мимо проплыл рынок — несколько рядов под навесами, ящики с инжиром, помидоры, виноград, пахнущие солнцем дыни, пластиковые бутылки с домашним соком без этикеток. В воздухе смешивались запахи горячего хлеба, жареной рыбы, пыли и сухой травы. Где-то за домами работал генератор или старый холодильник, гудевший настойчиво, как муха в пустой комнате.

— В сезон тут веселее, — сказал водитель, будто оправдывался за посёлок. — В августе пройти негде. Сейчас уже попустило.

— А вам так лучше или хуже?

— Нам? — водитель усмехнулся. — Нам всегда как-нибудь. Летом шумно, зато деньги. Осенью тихо, зато можно вспомнить, кто ты такой.

Дмитрий посмотрел на него в зеркало, но водитель не стал развивать мысль.

Посёлок быстро кончился. Последние гостевые дома остались позади, асфальт сузился, дорога пошла вверх. Машина миновала щит с рекламой дегустаций: на нём бокал искрился на фоне моря, а рядом золотыми буквами было написано: «Северинские террасы. Вино, в котором живёт солнце». Чуть ниже кто-то наклеил маленькое объявление о продаже мёда, закрывшее часть слова «солнце».

Водитель свернул на подъём.

Здесь всё изменилось почти сразу. Курортная леность посёлка исчезла, как выключенная музыка. Начались виноградники — уже не дальними правильными полосами, а близко, почти вплотную к дороге. Лозы стояли рядами по склону, подвязанные, пыльные, с подсохшими по краям листьями. Между ними тянулись чёрные трубки капельного полива. В низких местах земля была сбита колёсами, возле обочины лежали пустые ящики. Пахло разогретым камнем, листьями и чем-то кислым, едва уловимым, словно уже начавшимся брожением.

Люди работали молча или почти молча. Несколько женщин в широкополых шляпах перебирали грозди у пластиковых контейнеров. Мужчина в выцветшей футболке поправлял сетку. Маленький трактор, весь в белой пыли, тянул прицеп с ящиками и двигался так медленно, будто вёз не виноград, а чью-то накопившуюся усталость.

Дмитрий почему-то ожидал от виноградников праздничности. Наверное, виноваты были этикетки: на них виноград всегда выглядел благородно, винодельни — залитыми мягким светом, а люди — вдохновенно отсутствующими, чтобы не мешать красоте. Здесь же красота требовала спины, рук, пота, раннего утра и терпения.