Пасьянс - страница 4
Я схватил старые и сказал:
— Моё.
Старший монах заплакал. А я тогда впервые понял то, что потом подтверждалось в каждой жизни. Вещи узнали меня раньше, чем я — их. Не потому, что они что-то помнили. А потому что люди вокруг меня помнили меньше, чем эти бусины.
Монастырь стоял на гребне, белый, с красными стенами под самой крышей, — издалека он был похож на кусок сахара, приклеенный к скале. Внутри было темно и пахло прогорклым маслом: в главном зале горели тысячи масляных ламп, медные чашки с фитилями, и копоть столетиями ложилась на лица божеств на стенах, пока у тех не остались одни глаза. По утрам с крыши гудели трубы — длинные, в три человеческих роста, — и звук был такой, будто под горой ворочается кто-то огромный и недовольный. Монахи пели горлом, на два голоса из одной глотки. Во дворе молодые спорили о пустоте: один задаёт вопрос, второй отвечает, и спрашивающий с размаху хлопает в ладоши у противника под носом, топает ногой — прихлопывает его невежество, как муху.
Меня учили читать, медитировать и считать бусины. Я учился быстро — подозрительно быстро, говорили наставники. Я ведь не учился. Я вспоминал.
Вспоминать, как выяснилось, приятнее всего при свидетелях.
В одиннадцать меня пустили спорить во дворе, и я начал цитировать. Дигнагу — в подлиннике, на санскрите: в нашей библиотеке стоял только тибетский перевод с ошибкой в третьей строфе, и ошибку я тоже показал. Сутры на пали. А однажды — язык без имени. Я не знал, что умею, пока слова не оказались во рту. Они были тёплые, будто их только что произнёс кто-то внутри.
— Откуда это? — спросил наставник.
— Из Наланды.
— Наланду сожгли много веков назад.
— Знаю. Она горела три месяца. Я помню, как пахло.
Двор грохнул: ринпоче шутит.
Ловить человека на его же логике просто. Логика — дом, который строишь всю жизнь: помнишь, где крыша, а где вынул кирпич из одной стены, чтобы заткнуть дыру в другой, — забываешь. Я не забываю ничего. Ничего чужого, во всяком случае. К двенадцати со мной перестали спорить сверстники, к тринадцати — их учителя.
Геше Лобсанг сидел в этом дворе сорок лет и ни разу не встал побеждённым. Приземистый, с бычьей шеей и ладонями, сплющенными от хлопков. Прежде чем ответить, он неторопливо поправлял на плече накидку, и спрашивающий успевал забыть своё имя.
Он сам сел передо мной на место отвечающего.
— Ринпоче цитирует книги, которых нет, — сказал он двору. — Это называется ложью, даже если лжёт перерождение. Пусть ринпоче спрашивает.
Я намотал чётки на левое запястье и крикнул «Дхих!» — слог бодхисаттвы мудрости: им здесь стучатся в спор, как в дверь. Я не стучался. Я входил, как к себе домой.
— Возьмём предмет: геше Лобсанг. Следует, что он существует сам по себе, без частей и без имени?
— Не принимаю, — лениво сказал он.
— Значит, геше Лобсанг — имя, приложенное к собранию частей?
— Принимаю.
— И сорок лет побед — имя, приложенное к собранию дней?
— Принимаю.
Хлопок у самого его носа: ветер от моих ладоней шевельнул ему ресницы.
— Покажи, в каком из дней лежат победы. А непобедимый где лежит — в колене? В языке? В этой капле на губе? Следует, что непобедимого геше Лобсанга нет!
Он поднял руку к накидке — и не поправил.
Двор понял раньше него. Скажет «не принимаю» — и он, всю жизнь учивший пустоте, сидит с собственным «я» за пазухой, как с краденым. Скажет «есть, но условно» — значит, сорок лет гордился условностью, и это слышит весь двор. Скажет «принимаю» — побед не было.
Похожие книги
Меня нет ни на одной карте. Я проверял. Ему сорок веков. Он не рождался — он начинался: в темноте, со счёта. Раз. Раз. Раз. С тех пор снимает людей, как комнату у вокзала, — не разуваясь. Был тибетским перерождением, шанхайским крупье, куском пражской глины. Он тщеславен и ломает судьбы без злобы — из любопытства: как ляжет карта, если подтолкнуть её ногтем. Правило одно: последнюю карту не открывать. Теперь он прячется в Копани, где ночами пахнет морем, которого нет. Соседи один за другим становятся «пустыми»: сидят у телевизора и не моргают, а на веках — красные вмятинки, как от зажимов. Их любимые вещи всплывают в ломбарде — с бирками, почерком как в прописях.
Мир без работы принадлежит «Благу»: домашние машины заботятся о людях, чипы учитывают каждый поступок, а карма определяет, кому позволено жить на свободе. Тех, у кого она заканчивается, отправляют на Закат. Лев Корнеев по кличке Монах — бывший подрывник и заключённый «Тихой гавани», тюрьмы посреди океана. Её роботов нельзя подкупить, разжалобить или обмануть. Когда Лев узнаёт, что Ника ждёт ребёнка, двадцать лет срока становятся невозможной роскошью. Возможно, путь наружу скрыт в правилах самой системы — если суметь прочитать их иначе. За тысячи километров Ника прячется в забытой деревне и пытается уберечь будущее ребёнка от «Блага».
Машины умеют почти всё. Они лечат, кормят, управляют кораблями и знают, какой должна быть счастливая жизнь. Но человек всё ещё ставит вторую чашку на стол, бережёт чужое письмо и идёт через полмира к тому, кто его ждёт. Лев помнит, что такое дом. Ника старается сохранить место для будущего в мире, где оно выдаётся по разрешению. Вокруг них живут люди, чьи навыки признаны ненужными, чьи воспоминания не помещаются в отчёты и чья верность ничего не приносит системе. Именно от них может зависеть самое важное. Среди океанского тумана, забытых островов и городских подвалов продолжается тихая борьба за право выбирать, любить и оставаться собой.
Книга о двух, чудом выживших людях в мертвом городе. Одного зовут Павел. Он вирусолог. Синтезировав вакцину из добытых им образцов, он просит своего друга Сашу, во что бы то ни стало, доставить ее во внешний мир. Возможно она может спасти все человечество. Саша соглашается, так-как его друг не может передвигаться сам. Он инвалид и уже много лет вынужден быть прикован к инвалидному креслу. Получив от друга все необходимое, Саша собирается в путь. Однако путь главного героя, будет далеко не из легких. Город, который он должен покинуть, располагается на острове и отрезан от внешнего мира. И он буквально кишит нежитью.
На что готов блогер ради подписчиков, лайков, комментариев и популярности в интернете. Этим вопросом часто задавался Дмитрий – видеоблогер с миллионным каналом на YouTube, который он ведёт уже шесть лет. За эти шесть лет, Дмитрий создал множество рубрик, которые и принести ему известность в интернет – пространстве, подарившие ему множество хороших и плохих эмоций, сделавшие Дмитрия счастливым и медийным, раскрывшие творческий потенциал и волевой характер. Но сможет ли одна из них стать смертным приговором для Дмитрия. И сможет ли Дмитрий ответить на свой вопрос, благодаря путешествию, в которое он отправится.
Валентина Распутина уже при жизни называли выдающимся писателем и классиком русской литературы. Его произведения пронизаны болью за судьбу народа и родной земли, они наделяют читателя очистительным чувством сострадания, без которого немыслим русский человек. Таким было его видение жизни, такой завет он оставил нам в наследство: любить свою землю и свой народ, быть нетерпимыми к тем, кто лишает людей священной памяти о прошлом. Эта книга, составлена самим Валентином Григорьевичем из его рассказов, очерков и статей. Она посвящена любви всей его жизни – родному сибирскому краю, воспетым им Байкалу и Ангаре.
Тело — не храм. Тело — братская могила. Лео — живое доказательство. Каждый шов на его коже, каждый пересаженный орган хранит не только чужую плоть, но и эхо чужой жизни: панику утопленницы, ярость преданного солдата, холодный расчёт сломленного аналитика. В мире корпорации «Вита Нова», где биологическую жизнь считают браком, подлежащим исправлению, он не человек. Он — ходячий архив боли. Чтобы остановить создавшую его систему, ему придётся принести в жертву не себя. А последних свидетелей — призраков, вшитых в его собственную плоть. Интеллектуальный хоррор о памяти, наследстве и цене милосердия в мире, который забыл, что это такое.