Читать онлайн АЛЕКСАНДРА - Пепел и перья

АЛЕКСАНДРА

ПЕПЕЛ И ПЕРЬЯ

роман

Он должен был её привести. Она должна была его убить.

18+

У женщины на остановке не было глаз.

Не в том смысле, в каком об этом пишут в полицейских сводках. Их никто не вырезал и не выдавливал. Глазницы были гладкими и чистыми, будто глаз там никогда и не было, а края век запеклись тонкой золотистой коркой, как карамель на дне сковородки. Она сидела на скамейке под стеклянным козырьком, сложив руки на сумочке: бежевое пальто, аккуратные ботинки на низком каблуке, нитка жемчуга. Ждала автобуса, который уже не придёт.

Четвёртая за две недели.

Я присел перед ней на корточки.

— Простите, мэм, — сказал я. — Я опоздал.

Глупо, знаю. Мёртвым всё равно, извиняешься ты или нет. Но кто-то должен был сказать ей хоть что-нибудь человеческое, а полиция, которая будет здесь минут через десять, первым делом скажет «твою мать».

Было без двадцати три ночи. Нижний Уэкер-драйв — улица под улицей, бетонный подвал Чикаго. Здесь круглые сутки горят жёлтые фонари и гудят вентиляторы, а где-то сверху, над перекрытием, живёт нормальный город: небоскрёбы, такси и люди, которые спят в своих кроватях. Сюда спускаются таксисты, чтобы срезать путь, бездомные, чтобы переждать ветер, и такие, как я.

Её смерть я услышал раньше, чем увидел. Я шестую ночь подряд катался вдоль реки, слушал город и ждал, и в 2:31 город зазвенел. Тонко, на одной бесконечной ноте, как если провести мокрым пальцем по краю бокала. Звук шёл отовсюду сразу, от него ныли зубы и дрожал позвоночник, а мотоцикл подо мной вдруг показался очень маленьким. Через четыре минуты я был здесь. Звон к тому времени стих.

Стекло остановки за её спиной треснуло звездой. Ровной, почти красивой, с центром точно на уровне её затылка. Я приложил к стеклу ладонь.

Тёплое.

Октябрь в Чикаго, три часа ночи, ветер с озера пробирает до печёнок, а стекло тёплое, как бок спящей собаки.

На скамейке, на её коленях, на плечах бежевого пальто лежал пепел. Серый, лёгкий, жирный на ощупь. Я растёр щепотку между пальцами и понюхал: сера и дым. Всё как положено. А от неё самой, едва уловимо, тянуло ещё чем-то. Сладким. Жжёным. Как карамель, забытая на огне. Демоны так не пахнут. Этот запах был из другой жизни — с лестницы в Гэри. Когда мне было восемнадцать и я спросил про этот запах, Зик сказал: «Старые твари пахнут по-разному, сынок. Не думай об этом». Я и не думал. Шестнадцать лет.

Пепел — значит, демон. Всё просто, всё как всегда, можно работать. Тут полагается почувствовать облегчение, и я его почувствовал. Почти.

Потому что Печать на груди молчала.

Мне поставили её в восемнадцать лет, в подвале церкви в Гэри, штат Индиана. Серебряная игла, святая вода, наставник держит меня за плечи, а я стараюсь не орать, потому что мужчины, как мне тогда казалось, не орут. Я орал. С тех пор у меня на груди, слева, над сердцем, знак размером с ладонь: круг, четыре линии и что-то вроде глаза в центре. Девушки обычно спрашивают, что это за группа. Я обычно отвечаю: «Очень андеграундная».

Печать — не украшение. Рядом с демонами она жжёт, и я давно научился читать этот жар лучше, чем прогноз погоды. Лёгкое покалывание — тварь где-то в квартале. Горчичник — в соседней комнате. Утюг — оборачивайся, Пол, она у тебя за спиной.

Сейчас не было ничего. Холод и тишина. Значит, тот, кто это сделал, ушёл давно. Только «давно» не складывалось с тёплым стеклом. И с ниткой жемчуга, которая — я проверил пульс, порядок есть порядок — ещё хранила тепло её шеи.

Я сфотографировал её, стекло и пепел и отошёл за бетонную колонну ровно в тот момент, когда по стенам туннеля побежали синие и красные отсветы.

Зик ответил после второго гудка. Он никогда не спит. Или спит, но с телефоном в руке, как старые солдаты спят с винтовкой.

— Четвёртая, — сказал я.

— Глаза?

— Нету. Пепел на месте. Стекло опять треснуло.

— Стекло — мелочь.

— Зик, оно тёплое. Как будто…

— Как будто тварь была там пять минут назад, а ты её упустил. — Голос у него хриплый, прокуренный, хотя он не курит с девяносто восьмого года. — Пепел есть — демон есть. Ищи пепел, Пол, найдёшь демона. Не надо думать. Надо делать.

«Не думай, делай». Если бы в Ордене печатали футболки, это было бы на всех.

— Понял, — сказал я. — Не думать. С этим у меня никогда не было проблем.

— Пол.

— М?

— Будь осторожен. Этот город любит глотать таких, как мы.

Он отключился. Зик никогда не прощается: считает, что прощание — это приглашение для неприятностей.

Мотоцикл ждал меня у пандуса, в тени. Чёрный «Триумф Бонневиль» семьдесят девятого года. Я собирал его по винтику два года, и он отвечает мне взаимностью: заводится с полоборота и никогда не спрашивает, куда мы едем. На нём можно проехать шестьсот миль за день, втиснуться между двумя машинами там, где не встанет и велосипед, а потом запрыгнуть в седло и исчезнуть, пока кто-то ещё ищет ключи. Машина — это дом. Мотоцикл — это решение. Я предпочитаю решения.

Я как раз перекинул ногу через седло, когда Печать проснулась.

Не покалыванием. Сразу горчичником.

Я замер. Тварь была близко, в квартале, не дальше, и, судя по тому, как жар растекался под рёбрами, не пряталась. Она смотрела.

Я поднял голову. Над рекой, на мосту Кларк-стрит, у перил стоял парень в сером худи и глядел вниз, на мигалки. Ветер трепал его капюшон. Обычный парень. Потом он повернул голову, и даже отсюда, через сотню метров и чёрную воду, я скорее почувствовал, чем увидел: в глубине его глаз тлеют два уголька.

Он помахал мне рукой. Развернулся и неторопливо пошёл на север.

— Ну конечно, — сказал я мотоциклу. — Пешком. Чтобы мне было обиднее.

* * *

Я догнал его в Ривер-Норт, в переулке за китайским рестораном, среди мусорных баков и запаха прогорклого масла. Догнал — громко сказано: он меня ждал. Стоял, привалившись плечом к кирпичной стене, и ел печенье с предсказанием.

— «Вас ждёт неожиданная встреча», — прочитал он вслух и улыбнулся. — Смотри-ка. Работает.

Вблизи ему было лет двадцать. Веснушки, тонкая шея, худи с эмблемой университета Лойолы. Если бы я не знал, кто он, спросил бы у него дорогу.

Но я знал. Печать пекла так, что дышать приходилось через раз. И я видел, как под его кожей, у висков, временами проступает тёмное, словно через это лицо, как через окно, смотрит кто-то другой: обугленный, древний и очень голодный.

— Страж, — сказал он ласково, как говорят «котик». — Шестая ночь у реки, и всё один. Тебе не холодно? Хочешь, согрею?

— Спасибо. У меня куртка с подкладкой.

Я вытащил клинок. Сорок сантиметров белого железа, клеймо Ордена у самой гарды, рукоять обмотана кожей, вытертой моими же ладонями до блеска. В Ордене такие клинки называют «последним словом». Я называю его ножом.

— Женщина на остановке, — сказал я. — Твоя работа?

Он поморщился, будто я сказал при нём что-то неприличное.

— Фу. Нет. Мы так не едим. Мы любим, когда они смотрят. — Он слизнул с пальца сахарную крошку. — Глаза — самое вкусное, Страж. В глазах всё: страх, надежда, кого любят, чего стыдятся. Зачем их выжигать? Это всё равно что спалить торт, не попробовав.

— Тогда что ты делал на мосту?

— Смотрел. Как и ты. Как все мы сейчас. — Он пожал плечами. — В городе кто-то режет людей светом, а ты бегаешь за мной, как пёс за брошенной палкой. Тебе самому не смешно?

— Мне смешно, что у тебя на рукаве пепел.

Он посмотрел на свой рукав. Пепел там был — его собственный. У демонов, которые подолгу живут в одной оболочке, кожа на запястьях начинает осыпаться, как старая бумага.

— Это не мы, — сказал он, и улыбка сползла с его лица. — Говорю тебе честно, Страж. Бесплатно. А мы ничего не отдаём бесплатно, ты знаешь.

— Знаю. А ещё знаю, что демоны всегда говорят «это не мы». У вас это вместо «здравствуйте».

Он бросился на меня раньше, чем я договорил.

Они всегда быстрее, чем ты ждёшь. Сколько бы лет ты ни работал, тело до последнего надеется, что перед ним человек, и тратит на эту надежду полсекунды. Полсекунды ему хватило, чтобы ударить меня плечом в грудь, и я влетел спиной в мусорный бак. Бак загрохотал на весь Ривер-Норт. Пальцы демона сомкнулись у меня на предплечье, и сквозь кожу куртки я почувствовал жар раскалённой кочерги. Запахло палёным. Мной.

— Тише, тише, — шептал он мне в лицо, и от него несло серой и палёной шерстью. — Я только посмотрю. Одним глазком. Что у тебя внутри, Страж? Кого ты любил? Ох… Сестрёнку. Маленькую…

Вот это он зря.

Я ударил его лбом в переносицу. Хрустнуло. Пальцы на моей руке на секунду разжались, и этой секунды хватило: я провернулся, перехватил нож обратным хватом и вогнал белое железо ему под рёбра, снизу вверх, туда, где у человека было бы сердце, а у этих — то, что его заменяет.

Он не закричал. Демоны почти никогда не кричат. Он посмотрел на меня удивлённо, почти обиженно, как ребёнок, которому не дали досмотреть мультфильм, и угольки в его глазах вспыхнули ярко-ярко — и начали гаснуть. От раны по нему побежали трещины, как по пересохшей глине, и в каждой тлел красный свет.

— Иди в Гавань, Страж, — прошептал он, и в голосе снова мелькнула улыбка. — Тебя там… заждались. Тебе понравится. Она всем… нравится.

И осыпался.

Секунду назад у меня в руках был человек, а теперь между пальцами шуршал тёплый серый пепел, и ветер с озера, который всё-таки нашёл дорогу в этот переулок, уже тащил его прочь, к реке.

Я постоял, отдышался. Посмотрел на предплечье: на коже куртки выгорели четыре полосы, под ними наливались четыре красных волдыря. Завтра будет весело.

— Сестрёнку, — повторил я вслух. — Ну ты и мразь.

Пепел ничего не ответил. Пепел никогда не отвечает, за это я его и люблю.

«Кто-то режет людей светом», — сказал он. Демоны врут, как дышат. Но эту фразу он сказал без улыбки. Я отправил её на ту же полку, куда складываю всё, о чём Зик велит не думать. Полка начинала трещать.

* * *

Печать не успокоилась.

Вот что было по-настоящему странно. Тварь мертва, рядом ни души, а знак на груди не остывал. Наоборот, жар стягивался в одну точку, будто кто-то воткнул мне под рёбра рыболовный крючок и потихоньку тянул за леску. На запад.

За шестнадцать лет такого не случалось ни разу.

Я завёл мотоцикл и поехал туда, куда тянуло. Это оказалось несложно: стоило свернуть не туда, крючок давил больнее, стоило выбрать верный поворот — отпускал. Как в детской игре «горячо — холодно», только ставки повыше. Чикаго в четвёртом часу ночи пустой и гулкий. Светофоры мигают сами себе. Ветер гоняет пакеты. Наверху ползёт пустой поезд надземки, весь в жёлтых окнах, как аквариум, из которого выловили всех рыб.

Крючок привёл меня на Лейк-стрит, в старый квартал за рекой, где над улицей на ржавых стальных опорах тянутся пути надземки и даже днём стоят сумерки. Кирпичные склады, переделанные под лофты, закрытая прачечная, вьетнамская забегаловка. И бар.

Трёхэтажный кирпичный дом под самой эстакадой, такой старый, что казался вросшим в землю. Окна первого этажа светились тёплым янтарным светом. Над дверью горела неоновая вывеска, у которой работала едва ли половина букв, но я и так знал, что там написано. Демон сказал мне.

«Тихая гавань».

Я заглушил мотор в тени опор через улицу, и Печать полыхнула так, что у меня на секунду потемнело в глазах. Будто на грудь легла горячая ладонь и надавила. Я сжал зубы и подождал, пока отпустит.

Не отпустило. Но что-то было не так, и мне понадобилось время, чтобы понять, что именно.