Читать онлайн Ханна Р. Величко - «Перепутье. Ночь мёртвых»

ПРОЛОГ

Кап. Кап. Кап.

Вода срывалась с прохудившейся кровли и падала на истлевшие доски. Звук — единственное, что нарушало безмолвие. Он наполнял храм, как песочные часы наполняют время — равномерно, неумолимо.

Тишина здесь — особенная. Не той, что рождается из отсутствия звуков, а той, что давит. Густая, осязаемая, она окутывала, заставляла дышать медленнее, осторожнее. Каждый вдох мог нарушить что-то важное.

Заброшенный храм приютился на опушке леса. Внутри — ряды скамей, разномастных, словно собранных из разных эпох. Кое-где вместо скамей стояли табуреты, искажённые временем ещё сильнее. Редкие посетители лишь подчёркивали унылую заброшенность этого места.

Взгляды скользили по полу, избегая друг друга. Каждый нёс свой груз, свою боль, свою невысказанную просьбу. Их объединяло одно — одиночество. Оно было здесь главным божеством.

Старик на первой скамье медленно поднял голову. Его взгляд остановился на трещине в стене, где пробивался тонкий росток травы. В этом крошечном, упорном проявлении жизни было что-то большее, чем растение. Он закрыл глаза, и на его лице появилась едва заметная улыбка.

Женщина в углу сжимала старую, выцветшую фотографию. Её пальцы гладили изображение, словно пытаясь вернуть к жизни застывшие на нём мгновения. Слеза скатилась по её щеке — часть её беззвучной молитвы.

Кто-то в дальнем углу шевелил губами, творя молитву — старым богам или новым, тем, кому суждено услышать. Его голос был беззвучным, но стены храма, казалось, вибрировали в ответ.

Воздух пах плесенью, сырой землёй и едва уловимым ладаном — призраком ушедшей веры, памятью о тех, кто когда-то наполнял этот храм голосами.

Время текло. За стенами бушевал ветер. А внутри холод и сырость создавали ощущение бытия, пусть и призрачное.

Стихал дождь. Воцарялась тишина. Но теперь она была иной, у каждого своя.

Одиночество всегда было, есть и будет. Как молитва. Как время. Как тишина между каплями.

Люди ждали. Каждый — своего. Кто-то — смерти. Кто-то — прощения. Кто-то — того, кто наконец услышит. Но тишина не отвечала. Только капли — ровные, бесконечные — падали на истлевшие доски.

А пока — только капли. Только тишина. Только ожидание.

Девушка стояла на перекрёстке и не помнила, как сюда попала.

В голове — пустота. Не та, когда забыл, куда положил ключи. Другая. Глубокая. Кто-то вырезал кусок памяти. Осталась только картинка: лес, дороги, расходящиеся в четыре стороны, и здание, напротив.

Воздух — холодный, сырой, липкий — пах прелой листвой и чем-то ещё, что она не могла или боялась узнать.

Она вертела головой, но вокруг — только лес, дороги и это здание.

Перекрёсток зарос кустарником. Асфальт потрескался, в рытвинах стояла вода — в каждой луже отражалось серое, тяжёлое небо. Земля здесь была старой и уставшей. Она давно забыла, когда по этой дороге последний раз ехали машины. Или притворялась, что забыла.

Здание смотрело на неё тёмными провалами окон. В этом взгляде не было ничего дружелюбного. Только холодное, безмолвное ожидание. Оно стояло здесь давно — она чувствовала это кожей. Стояло и ждало. Может быть, её.

Она обернулась, пытаясь найти дорогу назад. Лес сомкнулся за её спиной плотной стеной. Его и не размыкали. Ветви сплетались в чёрную решётку, за которой — только тьма. Только вперёд, к этому месту.

Здание стояло на небольшом возвышении, окружённое с двух сторон лесом. Но позади, насколько хватало глаз, простиралось поле. Пустое, серое, уходящее к горизонту, где снова темнел лес.

Само здание было прямоугольником из тёмно-красного кирпича. Два этажа и высокая мансардная крыша под новой черепицей — тёмно-серой, почти чёрной. Крыша выглядела странно на фоне старого, выцветшего кирпича.

Окна на первом этаже, в той части, где, видимо, находился холл, были старыми — витражными, с узорчатыми переплётами. Сквозь них пробивался тусклый, янтарный свет. А все остальные окна — на втором этаже и мансарде — были новыми. Белые рамы с большими стёклами смотрели на мир холодно и безразлично.

По стенам вился дикий виноград. Мёртвые лозы цеплялись за кирпич, карабкались к крыше, обвивали оконные рамы, как чёрная, спутанная паутина.

Перед входом — небольшая парковка. Одна машина стояла у самого здания, вторая — чуть поодаль, ближе к лесу. Машины старые, потрёпанные, заляпанные грязью.

Дорога, по которой она шла, упиралась прямо в парковку. Дальше — только здание, лес, поле и тишина.

Девушка достала телефон. Экран не загорелся. Нажала ещё раз — ничего. Третий, четвёртый — молчание. Телефон был не просто разряжен. Он был мёртв. Совсем. Как лес за спиной. Как дороги, уходящие в никуда. Как тишина, которая давила на уши.

Солнце садилось. Холод становился всё более липким, настойчивым. Он пробирался под куртку, заползал под свитер, касался кожи ледяными пальцами. Джинсы и куртка промокли насквозь, к ним прилипли листики, веточки, лесная паутинка. Она была грязной, замёрзшей, выдохшейся. И совершенно одной.

Она сделала шаг вперёд. Сердце колотилось в груди, но выбора не было. Девушка пошла к зданию.

Она подошла к двери и толкнула её. Та легко поддалась — и на одно короткое, почти незаметное мгновение показалось, что дверь начала открываться до того, как она коснулась ручки. Кто-то с той стороны уже взялся за неё. Она отогнала эту мысль, шагнула внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул — чисто, серебряно, но звук был каким-то приглушённым. Он доносился из глубины.

Свет внутри оказался ярче, чем она ожидала. На миг она зажмурилась, а когда открыла глаза — две девушки за стойкой уже смотрели на неё. Они не вздрогнули. Не удивились. Просто смотрели.

— Добрый... — голос девушки сорвался. Она прокашлялась, чувствуя, как саднит горло. — Добрый вечер. Я заблудилась. Телефон сел. Вы не дадите зарядить? Или позвонить?

Девушки переглянулись.

Одна — та, что с длинной русой косой — первой пришла в себя. На бейджике значилось: «Маришка, администратор». Она была красивой той особенной, почти сказочной красотой — светлая кожа, пронзительно-голубые глаза, пухлые губы.

— Ой, добрый вечер, — сказала она тихо, с сожалением.

Потом, спохватившись, улыбнулась — той светлой, почти сказочной улыбкой. Достала из-под стойки зарядку, протянула вместе с карточкой, где был написан пароль.

— Простите.

Она была растеряна и не знала, как правильно говорить: официально, как к гостье, или по-простому. Но она не казалась равнодушной. В её голосе было что-то ещё. Сожаление? Или знание?

Вторая девушка молчала. Тёмно-русые волосы ниже плеч, спортивная фигура, спокойное, почти неподвижное лицо. Но глаза — внимательные, тяжёлые, будто она видела больше. Её взгляд скользнул вниз, на кроссовки девушки, на грязь, примёрзшую к подошвам, на листья, прилипшие к штанам. И тут же вернулся к лицу, всматриваясь.

Девушка подключила телефон. Подождала, потом принялась названивать — маме, подругам, всем подряд. Никто не отвечал. Она пробовала разные мессенджеры, набирала номера тех, с кем общалась часто, и тех, с кем редко. Результат был один: абонент недоступен. Тишина в трубке. Мёртвая, безразличная тишь.

Её начало трясти — то ли от холода, то ли от осознания.

— Я не понимаю, — голос сорвался. — Никто не отвечает. Ни мама, ни подруги. Словно я...

Она не договорила. Слово «умерла» повисло в воздухе, тяжёлое и невысказанное.

Маришка и её напарница переглянулись. В этом взгляде было не паника — скорее сожаление.

— Связь... — Маришка замялась, — тут нестабильная. Особенно вечером. Попробуй позже. Ты заблудилась?

— Заблудилась, — повторила девушка. И не поверила себе.

— Как тебя зовут? — спросила вторая администратор. Голос у неё был низким, спокойным, почти без интонаций.

Девушка подняла на неё глаза. Помолчала.

— Елена, — сказала наконец. — Я Елена.

— Елена, — Маришка кивнула на кресла у стены, — присядь. Отдохни. Потом попробуешь ещё.

Елена отошла от стойки и опустилась в одно из кресел. Кожа была холодной, но это лучше, чем стоять на ногах, которые уже ничего не чувствовали.

«Надеюсь, меня ищут, — подумала она. — И надеюсь, у них тоже проблемы со связью».

Холл был просторным, но неуютно-пустым. Два коридора расходились от него — один налево, другой направо. Мебель, хоть и видавшая виды, была в идеальном состоянии: тёмное дерево, мягкая обивка, бронзовые ручки. Только стойка ресепшена смотрелась чужой — слишком современная, слишком гладкая для этого места.

В холле стояли три кресла, журнальный столик и старый книжный шкаф. Но вместо книг его полки были заполнены яркими туристическими брошюрами. На них улыбались люди на фоне леса, озёр, старых усадеб. Реклама рая, в который она только что едва не попала.

Сбоку от стойки вилась деревянная лестница. Ступени были отполированы до блеска — не полировкой, а бесчисленными шагами. «Сколько людей прошло здесь за годы? — подумала Елена. — Сколько поднималось наверх?»

А рядом с лестницей, точно страж времени, стояли огромные напольные часы.

Елена встала и подошла к ним, сама не зная зачем. Ноги несли её, будто повинуясь чужой воле.

Часы были массивными, тёмными, с искусной резьбой, изображавшей сцены с животными и людьми. На вид — очень старые, может, двести лет, а может, и больше. На круговых дисках отображалось всё: часы, минуты, фазы луны, время года. Каждый диск был исписан символами, которых она не понимала, но которые казались смутно знакомыми.

Она провела пальцем по циферблату. Стекло было тёплым — почти горячим. Внутри билось живое сердце. Она отдернула руку, но через секунду снова коснулась. Тепло не исчезло. Оно пульсировало в такт чему-то, чего она не могла уловить.

Резные фигуры — люди, звери, птицы — шевелились на границе зрения. Она смотрела прямо — они замирали. Отводила глаза — двигались.

И тогда одна из фигур повернулась.

Елена не увидела этого. Просто вдруг поняла: олень, который только что смотрел в сторону, теперь смотрит прямо на неё. Она резко обернулась к резьбе. Олень замер. Но его глаза — крошечные, искусно вырезанные — теперь смотрели не туда, куда минуту назад. Она готова была поклясться.

Елена сделала шаг назад. Часы тикали ровно, спокойно. Ничего не случилось.

Но стекло под её пальцами всё ещё было тёплым.

Она перевела взгляд на циферблат. Стрелки показывали без десяти семь. Первое ноября. Она ушла в лес вчера, тридцать первого. «Значит, блуждала сутки».

Елена не заметила, что Маришка тоже бросила взгляд на часы. Всего секунду. Потом отвела взгляд и вернулась к бумагам. Но если бы Елена смотрела, она могла бы заметить: на лице Маришки мелькнул испуг.

Елена подошла ближе к лестнице. Она подняла голову, пытаясь разглядеть, что наверху, но полумрак скрывал детали. Только тени — длинные, зыбкие — ползли по стенам.

Елена вернулась к креслу, но теперь уже не могла расслабиться. Ощущение одиночества в этом старинном, безлюдном месте усилилось. Оно было здесь, в стенах, в полу, в воздухе. Оно ждало.

— Может, чай сделать? — спросила Маришка.

— Нет, спасибо, — Елена вздрогнула. — Можно просто... стакан воды.

Маришка поставила перед ней бутылку воды и стакан и исчезла за стойкой. Девушки украдкой поглядывали на посетительницу. В их взглядах было любопытство. И что-то ещё.

Елена снова бросила взгляд на часы. Почти семь. Она вспомнила, что в сумке лежат дедушкины часы — тяжёлые, старые, с гравировкой на задней крышке. Она всегда носила их с собой, но сегодня даже не вспомнила. «Странно».