– Это козетка.
Увидев недоумение, промелькнувшее на лице журналистки, он понял, что у нынешних акул пера не хватает словарного запаса, и пояснил:
– Маленький диванчик для двоих, похожий на соединенные друг с другом кресла. Собеседники сидят под небольшим углом друг к другу, что делает беседу более интимной. Такое изобретение могло появиться только во Франции. Главное, как бы ни сел, все равно удобно.
– То есть вы можете одновременно писать и роман и статьи? Вам это не мешает?
– Нисколько. В какой-то мере это даже помогает. Психологи рекомендуют время от времени переключаться на другую деятельность. Это своеобразный отдых.
– Ваши коллеги считают, что вы потеряли профессионализм, занявшись научно-популярной литературой. Вас называют – простите – шарлатаном, шутом от науки. Как вы к этому относитесь?
Если журналистка ожидала, что этой репликой выбьет Павла из седла, то просчиталась. Когда вышли его первые книги по популярной философии, на Павла обрушился такой поток пасквильных комментариев со стороны коллег по науке, что теперь вопрос показался ему затертым, как лоснящиеся штаны бомжа.
– Скажу словами Шопенгауэра: «Восклицать: “честь выше жизни” – значит, в сущности, утверждать: “наша жизнь – ничто, суть в том, что думают о нас другие”».
– То есть честь, по-вашему, ничего не стоит?
– Боюсь, вы истолковали Шопенгауэра неверно. Он говорил о чужом мнении. Почему оно должно меня волновать? Мне кажется, что нести знания людям – это более почетная миссия, чем писать сухие статьи в закрытые издания, которые читают единицы. Большинство академических брошюр и монографий пылятся на полках, так и не найдя своего читателя.
– Вы считаете себя выше других? Деятельность ваших коллег не важна?
– Я этого не говорил. Просто каждый должен быть на своем месте. Кто-то делает открытия, а кто-то доносит их до масс. Кому-то интересно двигать науку, а для меня важно сделать ее близкой и понятной людям.
– Прежде философия считалась царицей наук. А сейчас век цифры. Ей на смену пришла математика. Кому нужна философия?
– Если читатель голосует за мои книги рублем, значит, моя работа небесполезна. Кстати, кто, по-вашему, стоял у истоков цифровой эры?
– Эйнштейн, – без запинки выпалила журналистка.
– Отнюдь. Пифагор… который был не только математиком, но и философом. Пифагор создал общество пифагорейцев, которые считали, что в основе мироустройства лежат числа. Мы не изобрели ничего нового. Просто вернулись к идеям великого грека. Кстати, об этом вы можете прочесть в моих книгах.
– Если вы уверены, что выполняете важную миссию, зачем уходить от псевдонауки в беллетристику?
– «Псевдонаука» в переводе с греческого означает «ложная наука», а в моих популярных книгах нет ничего ложного. Сложные концепты они излагают простым языком, понятным даже ребенку, но это не делает их псевдонаучными. Все факты в них выверены и соответствуют действительности.
– И все же вы не ответили на вопрос. Почему вдруг художественная проза? Вам не давала покоя слава писателей-романистов?
– То, что делается ради славы, редко приводит к успеху. Это удалось разве что Герострату. Но сожжение храма вряд ли можно назвать успехом. Меня подтолкнул к этому инстинкт ученого. Было интересно исследовать область, которую я еще не знал.
– За последние два года вышло две научно-популярные книги и ни одной художественной. В чем причина?
