Читать онлайн KIRILL KIRONEI - Плаха для Ворона

Снег в тот день пах железом.

Не свежестью, не морозной хрусткой чистотой, а именно железом — кисловатым, тяжелым духом оружейной стали, который въедается в нёбо и застревает в горле. Так пахнет кровь, когда она застывает на морозе, смешиваясь с грязью и ржавчиной. Так пахнет предательство.

Подворье рода Грозовыхбыло полно народу, но тишина стояла такая, что слышно было, как скрипит снег под сапогами дружинников, переминающихся с ноги на ногу. Терем — огромный, рубленый из вековых сосен, с высоким крыльцом, украшенным коньками и причелинами, вырезанными ещё прадедом нынешнего боярина, — нависал над площадью мрачной громадой. Его окна, затянутые бычьим пузырём, смотрели на происходящее слепо и равнодушно, словно глаза мертвеца.

На коленях в грязном снегу стоял человек.

Звали его Ратибор. Имени отца ему не полагалось — бастард, прижитый от полонянки-степнячки, взятой в набеге и умершей родами, не имел права носить отчество. Иногда его называли Ратибором Грозовым, но чаще — просто Вороном. За чёрные, как смоль, волосы, доставшиеся от матери, за привычку появляться неслышно и уходить, не прощаясь, за то, что после него на поле боя оставались только трупы и вороньё.

Ему было двадцать семь лет. Двадцать семь лет он служил этому дому. Не как сын, не как родич — как пёс, которого спускают с цепи, когда нужно загрызть врага, а потом пинком загоняют обратно в конуру. Он выполнял самые грязные поручения боярина Велимира Грозового, своего отца. Он убивал его недругов, запугивал его должников, вынюхивал измены среди своих же. Он был тенью, от которой шарахались даже свои. И за всё это ему платили объедками с боярского стола и презрительными взглядами.

А теперь платили плахой.

Ратибор поднял голову. Морозный воздух обжигал разбитые губы, но он почти не чувствовал боли. Его взгляд упёрся в крыльцо, где на резном стуле, укутанный в соболью шубу, восседал боярин Велимир. Грузный, с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, он смотрел на сына без гнева, без сожаления — с тем особым выражением сытого равнодушия, какое бывает у человека, глядящего на забитую скотину. Рядом с ним стоял Добромир— старший, законный, любимый сын. Его губы кривила улыбка, которую он даже не пытался скрыть.

Именно Добромир принёс отцу «доказательства» того, что Ратибор вёл тайные переговоры с родом Вьюжных, извечными соперниками Грозовых. Подмётное письмо, найденное в голубятне бастарда. Пара подкупленных холопов, готовых подтвердить что угодно за лишнюю чарку. Показания выжившего из ума конюха, который и собственное имя-то помнил через раз. Этого хватило. Для бастарда много не требовалось — бастард всегда виноват уже тем, что дышит.

— Ратибор, холопского корня, — голос глашатая сорвался на фальцет. Парень явно боялся, что казнённый придёт к нему с того света. — За измену роду, за сговор с Вьюжными, за наведение порчи на законного наследника Добромира Велимировича… приговаривается к отсечению головы.

В толпе безмолвствовали. Челядь, дружинники, боярские дети, приживалки — все смотрели на коленопреклонённого Ратибора с тем особым выражением, которое он хорошо знал. Страх пополам с облегчением. Каждый думал об одном: «Хорошо, что не я». Они боялись его при жизни и радовались его смерти — обычное дело для того, кто служит господину вернее, чем родные дети.

— Батюшка, — произнёс Ратибор, и его голос, сорванный криком на дыбе, прозвучал глухо, словно из-под земли. — Я служил тебе верой и правдой. Двадцать семь лет. Я убивал за тебя врагов, я вызнавал для тебя тайны, я был твоим мечом и твоим щитом. За что?

Велимир поморщился. Не от слов — от того, что бастард вообще посмел открыть рот. Это было неприлично. Казнимый должен молчать и принимать смерть с покорностью. Таков закон.

— Заткнись, щенок, — лениво бросил боярин. — Служил? Ты жрал мой хлеб и спал под моей крышей. Довольно с тебя. Скажи спасибо, что не на кол посадил.

Ратибор опустил глаза. Не от смирения — от бессильной ярости, которая душила его изнутри, как удавка. Двадцать семь лет. Двадцать семь лет он верил, что однажды отец признает его. Что его верность, его кровь, пролитая за этот дом, будут оценены. Что он станет не просто Вороном, клюющим падаль, а полноправным сыном. Глупец. Бастард всегда останется бастардом. Собака, как бы хорошо она ни служила, никогда не сядет за хозяйский стол.

Он вспомнил мать. Вернее, попытался вспомнить. Её лицо стёрлось из памяти ещё в детстве, остался только запах — горьковатый, сухой, степной. Запах полыни. Иногда, в минуты смертельной усталости, ему казалось, что он чувствует его снова. Может, это была память крови. А может — просто бред человека, у которого никогда не было ничего своего, кроме этого запаха.

Палач — здоровенный мужик с лицом, закрытым рядном, чтобы духи казнённого не узнали его и не отомстили, — подошёл сзади. В руках он держал не топор, а тяжёлый меч с широким лезвием, отливающим синевой. Род Грозовых вёл своё происхождение от варяжских ярлов, и по древнему обычаю воинов казнили только клинком — чтобы кровь ушла в землю, а не застоялась в теле, порождая упырей. Палач положил тяжёлую ладонь на затылок Ратибора, пригибая его к плахе. Дерево было липким от замёрзшей крови прежних казнённых — за последний год боярин Велимир избавился от многих неугодных.

«Вот и всё, — подумал Ратибор. — Как глупо. Как унизительно глупо».

Он не боялся смерти. Он видел её слишком часто, чтобы испытывать перед ней трепет. Смерть — это просто конец работы. Но умирать, зная, что твои убийцы будут сегодня же вечером пить мёд и смеяться над твоим трупом… Это жгло сильнее любого огня, сильнее любой пытки, которую он перенёс на дыбе. Он представил, как Добромир поднимет чару за «очищение рода от скверны». Как боярин Велимир кивнёт и прикажет выбросить тело бастарда в ров на съедение псам. Как всё останется по-прежнему, только одним Вороном станет меньше.

Меч пошёл вверх.

Ратибор зажмурился.

В этот миг он услышал звук, который не слышал никто другой. Резкое, хриплое карканье. Ворон. Где-то над крышей терема, в серой пелене снегопада, птица издала короткий, отрывистый крик. И Ратибор вдруг понял: это не просто птица. Это знак. Его знак.

«Я больше не буду слугой, — пронеслось в голове за долю мгновения до удара. — Если бы мне дали второй шанс… Я бы разорвал их всех. Всех до единого. Я бы стал не Вороном, клюющим падаль, а бурей, сметающей всё на своём пути. Я бы отнял у них всё, что они любят. Я бы заставил их молить о смерти».

Тяжёлое лезвие обрушилось вниз.

Мир раскололся на осколки боли и хлынул чернотой.

Боль вернулась.

Но не та — режущая, стальная, обрывающая жизнь в одно мгновение. А другая: тупая, давящая, разлитая по всему телу, словно его долго мяли в огромной ступе, а потом попытались расправить, как скомканную тряпку. Каждая косточка ныла, каждый мускул горел, а кожа казалась чужой, натянутой наспех и кое-как.

Ратибор попытался открыть глаза. Это оказалось невероятно трудно — веки налились свинцом, а свет, пробивавшийся сквозь них, резал, будто осколки битой глиняной посуды. Он зажмурился сильнее, потом попробовал снова. На этот раз удалось разлепить веки на узкую щёлочку.

Мир был размытым, нечётким, словно он смотрел на него сквозь мутную воду. Какие-то тени двигались, что-то гудело, где-то рядом раздавались голоса — низкие, грудные, неразборчивые. Он попытался пошевелиться и с ужасом понял, что не может. Тело не слушалось. Руки и ноги — крошечные, слабые, чужие — болтались сами по себе, как у тряпичной куклы. Он попытался закричать, позвать на помощь, спросить, что происходит.

Из горла вырвался лишь тонкий, жалобный писк.

Младенческий писк.

Ратибора захлестнула волна ледяного, животного ужаса. Он забился, задёргался, пытаясь вырваться из этого чужого, беспомощного тела, но сил не было — мышцы не слушались, движения были хаотичными, бессмысленными. Он чувствовал себя мухой, попавшей в паутину: чем больше дёргаешься, тем сильнее запутываешься.

— Ну-ну, тише, горластый, — раздался над ним грубый женский голос. — Ишь, разорался. Крепкий будет, сразу видать. Весь в батюшку.

Ратибора подняли. Чьи-то огромные, шершавые ладони обхватили его под мышки, и мир качнулся, поплыл перед глазами. Он вдруг осознал чудовищную, невероятную вещь: его держат. Как младенца. Потому что он и есть младенец.

Паника захлестнула его с головой, лишая остатков разума. Он заорал — вернее, заорало его новое тело, издавая пронзительный, требовательный крик, от которого у него самого закладывало уши. Женщина — повитуха, догадался он, — засмеялась хриплым, прокуренным смехом и передала его кому-то другому.

— Принимай, боярин, сына. Бастарда, правда, да кровь-то твоя, горячая. Девка-полонянка померла, царствие ей небесное, а этот выжил. Живучий.

Ратибора положили на что-то твёрдое и холодное. Он затих, пытаясь осмыслить происходящее, унять бешено колотящееся сердце. Над ним нависло лицо — молодое, бородатое, с тяжёлым взглядом из-под густых, сросшихся на переносице бровей. Велимир Грозовой. Но не тот, старый и грузный, с сединой в бороде и брюхом, нависающим над поясом. Молодой, лет тридцати, с чёрной как смоль бородой без единого серебряного волоса, с хищным, резким профилем и глазами цвета грозового неба. Он смотрел на младенца без тени отцовской нежности — оценивающе, холодно, как на породистого щенка, которого можно вырастить в хорошую боевую собаку.

— Живучий, — произнёс он наконец. Голос у молодого Велимира был низкий, с хрипотцой, привыкший отдавать приказы. — Девка померла, а этот выжил. Ладно. Окрестим Ратибором. Может, сгодится на что. Рать бороть — имя подходящее.

Велимир отвернулся и ушёл, даже не взглянув на младенца ещё раз. Его шаги — тяжёлые, уверенные — прогрохотали по половицам и стихли где-то в глубине терема. Ратибор остался лежать, глядя в закопчённый потолок, на котором плясали тени от пламени свечи. В голове у него медленно, со скрипом, словно несмазанное колесо телеги, ворочалась мысль, которая не укладывалась в сознании: он вернулся. Не в сказку, не в бред сумасшедшего, не в предсмертную галлюцинацию — он действительно вернулся на сорок лет назад, в день своего рождения. Всё, что было потом: унижения, служба, чужие войны, плаха — всё это ещё впереди. Или уже нет?

Он попытался сосредоточиться, уложить мысли в стройный ряд. Память о прошлой жизни была при нём — яркая, детальная, болезненно чёткая, будто свежая рана, которую ещё не успели прижечь. Он помнил каждый удар, каждое предательство, каждое лицо. Помнил, как Добромир подставил его, подбросив письмо в голубятню. Помнил, как боярин Велимир равнодушно кивнул палачу, даже не выслушав оправданий. Помнил холод стали на затылке и карканье ворона в вышине.

И помнил свою клятву. Ту, что дал за мгновение до смерти.

«Я разорву их всех. Я отниму у них всё. Я стану бурей».

В нём закипала ярость — не детская, не капризная, не та, что вспыхивает и гаснет через минуту. Это была холодная, расчётливая злоба взрослого человека, который знает, что у него впереди целая жизнь, чтобы отомстить. Но вместе с яростью пришло и понимание собственной беспомощности, от которого хотелось выть. Сейчас он — комок плоти, неспособный даже перевернуться на бок. Его может убить что угодно: сквозняк, голод, неосторожное движение пьяной повитухи, болезнь, от которой мрут младенцы в этих суровых краях. Прежде чем мстить, нужно выжить. Вырасти. Стать сильным. Заново пройти весь путь — от беспомощного крикуна до воина, которого боялись даже бывалые дружинники.