Читать онлайн Харольд Белл Райт - Победа Барбары Уорт

Упряжка Джефферсона Уорта — четыре мула и большой фургон — тронулась в путь из Сан-Фелипе на рассвете, держа курс на Рубио-Сити. От раскачивающихся красных кистей на уздечках передних мулов до оцинкованного ведра для воды, болтавшегося на задней оси, весь этот караван имел безошибочный вид достатка. Фургон был нагружен только добротно укомплектованным ящиком с провизией, немногими необходимыми лагерными принадлежностями для готовки, одеялами и брезентовым тентом, тюками ячменя и сена для упряжки, да двумя пустыми бочками для воды. На пружине сиденья возницы, на брезентовом ремне, висела большая фляга, обтянутая тканью. Позади возницы было ещё одно сиденье, такое же широкое и удобное, но человек, державший вожжи, был, по всей видимости, один. Самого Джефферсона Уорта в упряжке не было.

Отправив тяжёлый фургон вперёд, а сам решив нагнать его позже на более быстрой упряжке с лёгкой двуколкой, мистер Уорт мог присоединиться к своему каравану в лагере уже этой ночью, выгадав тем самым по меньшей мере ещё полдня для дел в Сан-Фелипе. Джефферсон Уорт, как он сам любил говаривать, «считал, во что обходится время». В сущности, Джефферсон Уорт считал, во что обходится почти всё на свете.

Так вот, Сан-Фелипе, надо вам сказать, — это место, куда приходят большие корабли и где воздух пропитан электричеством торговли, ибо люди со всех земель, гонимые главной страстью рода людского — Хорошим Делом, — ищут здесь каждый своего.

А Рубио-Сити, хоть и рождённый той же самой главной страстью человеческого рода, — это место, где тонкий край цивилизации истончается почти до предела: на реке Колорадо, за много миль от Береговых хребтов, на дальней стороне той жуткой земли, где иссушенный жаждой воздух насыщен могильной тишиной несчётных веков.

Между этими двумя средоточиями людской деятельности, столь несхожими и всё же столь похожими, — а стало быть, пересекая землю, о которой пойдёт мой рассказ, — пролегала лишь грубая тропа: двести с лишним миль тяжёлого и одинокого пути, единственный след человека во всей этой унылой пустоши, и след этот на каждой миле был отмечен могилами людей да выбеленными костями их скота.

Всё то утро по обе стороны от каравана билась и торжествовала прекрасная жизнь прибрежного края. Она звала с вздымающегося океана множеством сверкающих парусов и тёмным стелющимся дымом пароходов под широким небом; она пела из гавани, где гружёные корабли встречают длинные составы, идущие и уходящие по своим континентальным делам; она громко кричала с людных улиц деревень и городов и смеялась с полей и садов. Но дорога неизменно вела к тем горам, что вздымали свои дубравные плечи и хвойные гребни поперёк пути, точно в мрачном и торжественном предостережении всякому, кто осмелится обратить лицо своё к жуткой земле нужды и смерти, лежащей по другую их сторону.

Ближе к полудню с каждой милей пейзажи становились всё безлюднее, и наконец в предгорьях эта ползущая крупица жизни на старой жёсткой тропе была забыта деятельным миром позади — так же, как, казалось, и сама она забыла, что где-то ещё есть жизнь, кроме её собственной, ползущей.

Пока взмокшие мулы упрямо тянули вверх по крутым подъёмам, человек на высоком сиденье фургона платил безучастностью на безучастность окружающего. Не тронутый суровой хмуростью гор, равнодушный к их торжественному предостережению, он занял в этой пустынной картине место такое же естественное, как сами холмы. Развалившись вольно на сиденье, он не сводил внимания ни с чего, кроме упряжки да дороги впереди. Когда он заговаривал с мулами, голос его звучал мягким, добродушным протяжным говорком, точно доносился из приятной полудрёмы, и хотя слова его нередко были крепкими, до животных они долетали на подводном течении товарищества и понимания. Длинный кнут со свёрнутым бичом лежал в гнезде на краю сиденья. Остановки были частыми. Умудрённый мудростью неогороженной страны и знающий лежащую впереди землю, этот возница берёг каждую унцию сил своей упряжки на случай, если понадобится многое.

Они медленно тянулись через отрог холма, когда пристяжной мул слева вдруг рванулся с такой силой, что лишь инстинктивная стойка его товарища по постромкам удержала их от того, чтобы сорваться под откос. В тот же миг та же выходка повторилась и у коренников, только не так резко, — и разомлевшая было фигура на сиденье мгновенно ожила. Резкий сильный рывок вожжей, отрывистый окрик: «Эй, Бак! Молли!» — и целый залп крепких слов вернул всю четвёрку на узкую дорогу прежде, чем передние колёса успели сойти с колеи.

С грохотом был брошен тяжёлый тормоз. Упряжка встала. Приподнявшись и обернувшись назад, возница переложил вожжи в левую руку, а правой потянулся к бедру. Движением, слишком быстрым для глаза, свободная рука выпрямилась, и горы дико откликнулись эхом на громкий выстрел «сорок пятого». У обочины, позади фургона, гремучая змея развернула своё тело и медленно забилась в пыли.

Прежде чем эхо выстрела успело стихнуть, из глубины фургона вырвался яростный, нечленораздельный рёв. За рёвом хлынул поток брани, произнесённой безошибочно ирландским говором. Возница, вгонявший в барабан свежий патрон, поднял глаза и увидел человека, что, ухватившись за спинку заднего сиденья, неверными движениями поднимался на ноги.

Ирландец, стоявший теперь и свирепо глядевший на того, кто столь бесцеремонно разбудил его, был без шляпы и без куртки; клочья сена приставали к грязной рубахе, распахнутой на волосатой шее, — и являл собою фигуру примечательную. Его тяжёлое тело держалось на ногах, точно на столбах; широкие плечи и глубокая грудь, с руками под стать ногам, были так огромны, что казались почти нелепыми; круглая голова с копной взлохмаченных рыжеватых волос сидела на толстой бычьей шее, а по всем крупным его костям буграми и узлами перекатывались твёрдые мышцы. Нетвёрдая стойка, красное небритое потное лицо и налитые кровью сердитые глаза говорили сами за себя о причине такого сна в столь неудобных условиях. Молчаливый возница разглядывал своего грозного пассажира спокойными глазами, в тёмной глубине которых, казалось, таилась тайна многих тихих ночей под тихими звёздами.

Голосом, что рокотал из его волосатой груди — хриплым, угрожающим рычанием, — ирландец потребовал: «Какого ж чёрта тебе занадобилось нарушать покой этаким гвалтом? Да за глоток воды я бы к тебе сам своими руками подобрался».

Спокойно опустив револьвер в кобуру и указав на флягу, что висела на боку фургона, притянутая брезентовым ремнём к пружине сиденья, тот протянул мягко: «Вон вода. Угощайся, приятель».

Гладиатор без единого слова потянулся за флягой и огромными волосатыми лапищами поднёс её к губам. Сделав глоток невероятной длины, он испустил долгий вздох и утёр рот тыльной стороной ладони. Затем снова обратил свирепый взор на возницу, точно желая разузнать, что за человек перед ним, столь бесцеремонно бросивший вызов его угрозе.

Ирландец увидел человека высокого и худощавого, но той жилистой, крепкой и гибкой сухопарости, что придавала ему вид, будто самим ветром и солнцем вытесан. Он тоже был без куртки, но носил незастёгнутый жилет поверх свободной грубой рубахи. Красный платок был небрежно завязан на шее. С его широкополой высокой шляпой, грубыми штанами, заправленными в высокие сапоги, кожаными манжетами на запястьях и небрежно подпоясанным патронташем с длинным сорок пятым, весь его наряд выражал вольную свободу диких земель, а тёмное худое лицо, оттенённое чёрными как смоль волосами и длинными прямыми усами, хранило облик широких, выжженных солнцем равнин.

С хмыканьем, в котором могло звучать как одобрение, так и презрение, ирландец повернулся и, порывшись в фургоне, извлёк жалкое подобие шляпы. Затем, наклонившись снова, на сей раз между тюками сена, поднял куртку — достойную пару шляпе. Тщательно он ощупал карман за карманом. Поиски его увенчались короткой глиняной трубкой и половиной спички — не более. С усилием он обшарил карманы штанов. Затем снова обыскал куртку, бормоча себе под нос обрывки фраз, от того не менее выразительные, что были незакончены: «Куда ж, дьявол его дери… Ну не дела ли… Вот уж…» С характером, не улучшившимся от такой потери, он с досадой швырнул одежду наземь и сердито поднял глаза. Молчаливый возница как раз протягивал ему кисет с табаком.

Ирландец, снова хмыкнув, забрался под пустое сиденье и, тяжело перелезая через спинку переднего, грузно уселся рядом с возницей. Не спеша, обстоятельно набив трубку, он вернул кисет владельцу и чиркнул половинкой спички о свою похожую на столб ногу. Заслонив ладонями крохотный огонёк, прежде чем поднести его к трубке, он задумчиво заметил: «Ну и отчаянный же ты дурак — этак нарушать мой честный сон, паля из своей пушки. Есть у меня мысль проучить тебя за подобное безобразие». Последнее слово потонуло в громких, чмокающих затяжках — он раскуривал огонь в чашечке трубки под самым носом.

Пока ирландец повторял свою угрозу, возница ловким движением скрутил самокрутку и, наклонившись как раз вовремя, поделился огарком спички со своим ворчливым соседом. В тот миг голубые глаза над трубкой встретились прямо с чёрными глазами над самокруткой, и слабый огонёк одобрения ответил серьёзному взгляду понимания.

Собрав вожжи и тщательно их разобрав, возница обратился к упряжке: «Эй, Бак! Молли! Джек! Пит!» Мулы дружно налегли. И снова тишину древних, как мир, холмов разбил дребезжащий грохот тяжело окованного фургона да звон и стук подкованных копыт.

Ирландец с невозмутимым видом посасывал короткую трубку, сиденье фургона тяжело оседало под его весом на каждом толчке колёс, а из-под истрёпанных полей его шляпы свирепые глаза озирали дикий пейзаж, время от времени искоса поглядывая на своего молчаливого, безучастного соседа.

Упряжку снова остановили передохнуть на тяжёлом подъёме. Долго и внимательно ирландец озирался вокруг, а затем, резко повернувшись к всё ещё молчаливому вознице, целую минуту смотрел на него, прежде чем произнести с нарочитой, шутливой церемонностью: «А может, сэр, коли уж вы этакий адский говорун, не утомит ли вашу словесную мощь сверх всякой меры, коли осмелюсь я спросить, что за чёртово место это такое?»

Мягкий, неспешный говорок другого ответил: «Само собой. Это вот Ничьи горы впереди».

«Ничьи, значит; да оно и похоже. А куда, говоришь, ты путь держишь?»

«Мы держим на Рубио-Сити. Это вот старая тропа Сан-Фелипе».

«Ага! Стало быть, едем мы в Рубио-Сити, вот оно как? Мне-то это всё равно что нигде вовсе. Ну что ж, любопытная новость. Едем мы в Рубио-Сити. Может, соблаговолите объяснить мне, сэр, как я вообще сюда попал?»

«А то как же. Ты сюда попал в этом вот фургоне, из Сан-Фелипе».

От протяжного ответа горячая кровь бросилась в лицо вспыльчивому ирландцу, и жилы на его толстой шее вздулись, точно готовые лопнуть. «Меня зовут вовсе не Майк, а Патрик Муни!» — взревел он. — «У меня две добрых глаза в голове, чтоб самому разглядеть твой чёртов старый фургон, и уж тем более две добрых руки, чтоб разломать тебя на куски за этакую наглую вяленую селёдку, что возомнила, будто может увозить меня куда вздумается, похитивши без моего на то согласия. За глоток воды я бы к тебе…» Он резко обернулся, потому что возница спокойно указывал в конец сиденья. «Это что? Что там такое?» — потребовал он.