Подлодка - страница 2

Здесь Томсен делает паузу.

– Забавно. Все победы у нас приходились на дни, когда у кого-нибудь из команды был день рождения. В самом деле удивительно. В первый раз день рождения был у дизелиста. Во второй – у одного из радистов. Бесконвойный пароход пришелся на день рождения кока, а эсминец – на торпедиста. С ума сойдешь!

На подлодке Томсена на поднятом наполовину перископе развевалось четыре вымпела, когда рано утром он сегодня вошел с приливом. Три белых вымпела за торговые суда и красный – за эсминец.

Хриплый голос Томсена, словно лай собаки, разнесся над покрытыми нефтяными пятнами прибрежными водами:

– Обе машины стоп!

Подлодка еще имела достаточный запас хода, чтобы бесшумно проскользнуть к пирсу. При этом над густой маслянистой жидкостью вонючих портовых вод она возвышалась будто высокая ваза с чересчур плотным букетом. Бледные краски – букет бессмертников. Головки цветков словно блеклые пятна между темных мхов. При ближайшем рассмотрении пятна оказывались бледными обескровленными лицами. Покрытые густой тенью, глубоко запавшие глаза. Белая, как мел, кожа. У некоторых глаза блестят как в лихорадке. Грязно-серые, покрытые солью кожаные комбинезоны. Свалявшиеся волосы, на которых чудом еще удерживались шапки. Томсен выглядел совсем больным: худой как жердь, щеки ввалились. Его ухмылка, долженствовавшая изображать приветливую улыбку, была будто приклеена.

– Осмелюсь доложить, лодка UF прибыла из боевого похода!

А мы во все глотки в ответ:

– UF – ура!

От складов-навесов номер один отлетело гулкое эхо, затем раскаты его вернулись еще раз, уже слабее, от верфи Пенхо.

Старик носит свой старый китель, тем самым демонстрируя пренебрежение к щегольству и полному параду. Перед его видавшей виды тужурки уже давно не синий, а выцветший, серый от пыли и пятен. Когда-то золотые, пуговицы позеленели. И форменная сорочка у него неопределенного цвета – отливающий лиловым серо-синий тон. Черно-бело-красная лента, на которой болтается Рыцарский крест, давно превратилась в перекрученную петлю.

– Это уже не прежняя команда, – жалуется Старик и испытующим взглядом окидывает молодых вахтенных офицеров, бродивших от столика к столику в середине заведения. – Теперь пришли хлыщи, молодцеватые типы – фанфароны и пустомели.

Вскоре в баре определились две группы: «старые перечницы», как Старик называл своих товарищей, и «молодые милитаристы», идеологически обработанные, с фанатичной верой в фюрера в глазах, с твердыми подбородками, отрабатывающие перед зеркалом неотразимый взгляд безумца и без всякой надобности подбиравшие зады, исключительно ради моды трясти поджатыми ягодицами на балах, слегка склонясь туловищем вперед.

Я разглядывал это сборище юных героев, словно видел их впервые. Узкие губы с глубокими складками в уголках рта. Отрывистые фразы. Надутые от сознания собственной избранности и алчущие наград и отличий. В голове ничего, кроме «фюрер глядит на тебя – наше знамя выше смерти».

Две недели назад один из них застрелился в «Мажестик», потому что подхватил сифилис. «Пал за народ и отечество», – сообщили невесте.

Помимо братии старых вояк и молодняка есть еще и индивидуалист Кюглер, который сидит отдельно за столиком со своим первым вахтенным офицером, вплотную к дверям туалета. Кюглер, при дубовых листьях, который со всеми держит дистанцию. Кюглер, благородный рыцарь морских глубин, Парсифаль и факельщик, непоколебимо верующий в окончательную победу. Стальной взгляд голубых глаз, гордая осанка. Ни грамма лишнего жира, – безупречный представитель расы господ. Кончиками указательных пальцев Кюглер брезгливо затыкает уши, когда не желает слушать сальности или язвительные речи отчаянных циников.