Читать онлайн Лотар-Гюнтер Буххайм - Подлодка

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

От места расквартирования офицеров в отеле «Мажестик» до бара «Руаяль» вдоль самого морского берега ведет одна-единственная дорога, вытянутая кривая длиной пять километров. Луна еще не взошла. Несмотря на это, дорога проступает из мглы словно бледная лента.

Командир жмет на педаль газа, будто находится на треке ночного автодрома. Но тут же внезапно ему приходится сбросить газ и резко ударить по тормозам. Визжат шины. Притормозил, отпустил, резко затормозил. Старик проделывает это умело, останавливая тяжелую машину, даже не вильнув, перед дико жестикулирующим парнем. Синяя форма. Фуражка фельдфебеля. Какой шеврон у него на рукаве? Боцман!

Жестикулируя, он стоит рядом с конусом света от наших фар. Лица не видать. Командир собирается уже потихоньку тронуться, как боцман хлопает ладонями по нашему капоту и ревет:

Пауза, затем новая барабанная дробь по капоту.

Командир морщится. Еще одна секунда – и он взорвется. Но нет, он включает заднюю скорость. Машина делает рывок, так что я чуть не въезжаю в лобовое стекло.

Первая скорость, слаломный вираж. Вторая скорость.

– Это наш номер первый! – поясняет мне командир. – Нагрузился по ватерлинию.

Стармех, сидящий позади, невнятно чертыхается.

Едва командир как следует разогнался, как ему вновь приходится жать на тормоза. Правда, на сей раз он может не спешить, так как еще издали в свете фар мы замечаем раскачивающуюся взад-вперед шеренгу. По меньшей мере десять человек поперек дороги. И все это матросы в кулани[1].

Когда мы приблизились, я вижу, что поверх отстегнутых клапанов комбинезонов у всех белеют свисающие пенисы.

Старик сигналит. Шеренга расступается, и мы проезжаем сквозь писающий строй.

– Они называют это поливальной машиной. Все – личный состав с нашей лодки.

Сзади что-то бубнит стармех.

– Остальные в борделе, – дополняет командир. – Вот где сегодня работы невпроворот. Ведь Меркель тоже завтра уходит в боевой поход.

На целый километр впереди не видно ни души. Затем в свете фар возникает двойной патруль полевой жандармерии.

– Будем надеяться, завтра на рассвете все объявятся, – раздается с заднего сиденья, – а то как напьются, так обязательно с этими псами сцепятся.

– Собственного командира не узнают, – про себя бормочет Старик. – Наглецы!

Теперь он едет медленнее.

– Да и я сегодня не в самом бодром виде, – говорит, полуобернувшись, – многовато развлечений для одного дня. Сначала с утра похороны на базе – боцмана, того, что убило при воздушном налете на Шатонёф. И во время похорон опять налет со всем тарарамом. Ну, это совсем уж неприлично: прямо во время похорон! Зенитчики сбили три бомбера.

– А что же еще? – спрашиваю я Старика.

– Сегодня пока больше ничего. Но вот вчерашний расстрел угнетает меня. Конечно, дело ясное – дезертирство. Дизелист. Девятнадцати лет. Не будем об этом. А потом ближе к вечеру забили свинью в «Мажестик». Задумывалось как праздник. Супчик с потрошками – или как это там называется – вряд ли кому пришелся по вкусу.

Старик останавливается у заведения, на каменной ограде которого метровыми буквами обозначено «БАР «РУАЯЛЬ»: бетонная постройка в виде корабля между прибрежным шоссе и переулком, под острым углом выходящим из соснового леса. И все это, будто огромная судовая надстройка, наискось прорезает ряд окон.

В баре «Руаяль» к нам подходит Моника, эльзаска, которая знает по-немецки лишь несколько исковерканных ругательств, позаимствованных у солдат. Черноволосая, темноглазая темпераментная пышка с огромной грудью.

Кроме нее, как гвоздь программы – три официантки в ажурных блузках и капелла из трех человек: невыразительные, запуганные существа, за исключением ударника-мулата, которого все это забавляет.

Организация Тодта[2]реквизировала заведение и разукрасила его. Теперь это какая-то мешанина архитектуры конца века и Дома германских искусств. Настенная роспись над головами оркестрантов изображает пять чувств, или граций. Пять граций – три грации? Командующий флотилией отобрал заведение у ОТ, обосновав это так: «Подводникам нужна разрядка!» – «Офицеры-подводники не могут торчать в очередях в борделе!» – «Нашим людям не хватает праздничной атмосферы!»

Праздничную атмосферу создают вытертые ковры, ободранные кожаные кресла, деревянные панели белого лака с искусственной виноградной лозой а-ля Рюдесгейм по стенам, бра с красными абажурами и портьеры красного же бархата на окнах.

Командир сначала, усмехаясь, озирается, потом с задумчивым видом духовного пастыря оглядывает расставленные крyгом столики, опустив подбородок и морща лоб. Медленно отодвигает одно из кресел, тяжело опускается в него и вытягивает ноги. Кельнерша Клементина, тряся грудью, тотчас же семенит к нему, и Старик заказывает для всех пиво.

Бокалы еще не успели принести, как с треском распахивается дверь и внутрь вваливается команда из пяти моряков, судя по нашивкам, все капитан-лейтенанты, – а позади еще три обер-лейтенанта и один лейтенант. На троих каплеях белые фуражки: командиры подлодок.

На свету я смог узнать Флоссмана. Неприятный, запальчивый парень, широко скроенный и светловолосый, который недавно хвастался, что в своем последнем походе при артобстреле одиночного парохода он первым делом расстрелял на нем из пулеметов спасательные шлюпки, «чтобы избежать ненужных недоразумений»…

Двое других – Купиш и Штакман, неразлучные друзья, которые во время отпуска не вылезали из Парижа и с тех пор до краев переполнены воспоминаниями о борделях.

Старик ворчит:

– Если просидим еще часок, тут соберется весь подводный флот. Я все себя спрашиваю, отчего томми[3]не накроют эту лавочку, а заодно и нашего командующего в его замке в Керневеле, высадив своих бравых командос. Не понимаю, как до сих пор не прихлопнули этот притон – так близко от воды, да еще и настоящий бардак Порт-Луи под боком. Если они захотят, смогут переловить всех нас одной сетью. Сегодня, например, для этого выдалась просто замечательная ночь.

Старик не обладает ни узким породистым лицом героя-подводника из иллюстрированной книжки, ни крепкой сильной фигурой. Он выглядит вполне добропорядочно, будто капитан-каботажник, с такими же неуклюжими движениями.

Спинка его носа в середине узка, свернута влево и вдобавок затем утолщается. Светло-голубые глаза утоплены глубоко под насупленными бровями от постоянного пристального вглядывания. Обычно он так сощуривает глаза, что из-под бровей видны лишь узкие щелки. У краев на висках лучиками собираются бесчисленные морщинки. Полная нижняя губа слегка капризна, подбородок резко очерчен, на нем уже в начале второй половины дня высыпает рыжая щетина. Грубые сильные черты придают его лицу строгое выражение. Кто не знает, сколько ему лет, примет его за сорокалетнего, в то время как он на десять лет моложе. В сравнении со средним возрастом командиров подлодок в свои тридцать лет он и вправду уже человек пожилой.

Командир не любитель громких слов. В журнале боевых действий его операции выглядят как детские игры. Вытянуть из него что-нибудь можно лишь с величайшим трудом. Обычно мы перебрасываемся обрывками фраз: разговоры вскользь. При этом вещи не называются своими именами. Легкий оттенок иронии, достаточно скривить губы, и я понимаю, что Старик имеет в виду на самом деле. Если он хвалит главное командование подводного флота и при этом искоса бросает взгляды мимо меня, я знаю, что это должно значить.

Наша последняя ночь на берегу. За ленивой болтовней кроется пронизывающий страх: все ли пройдет нормально, выдержим ли мы?

Успокаивая, говорю себе: Старик – отличный мужик. Ничто не в состоянии выбить его из колеи. Не изверг. Не безрассудный храбрец. Надежный. Ходил еще на парусниках. Ручищи словно созданы, чтобы укрощать непокорные паруса и выбирать тяжелый такелаж. Он еще в состоянии делать это. Двести тысяч тонн – шутка ли! – целый флот кораблей. Он всегда выкручивался даже из самых скверных передряг.

Мой исландский свитер будет весьма кстати, если придется идти на север. Симоне не стоит появляться вместе со всеми в порту. Не хватало еще неприятностей. Эти болваны из СД следят за нами как ищейки. Завистливые свиньи. Но парни Дёница им не по зубам.

На самом деле никакого представления, куда мы пойдем. Возможно, Центральная Атлантика. Подлодок в походах мало. Совсем скверный месяц. Усиленная противолодочная оборона. Томми уже многому в этом деле научились. Положение на море изменилось. Теперь караваны охраняются гораздо надежнее. Прин, Шепке, Кречмер – все сгинули от конвоев. Все утонули, за исключением Кречмера. И всех уничтожили почти в одно и то же время: февраль – март. Особенно ужасна участь Шепке. Его раздавило между кронштейном перископа и фальшбортом, когда эсминец протаранил его разбомбленную груду металлолома.

Асы! Многих уже нет. У Эндрасса окончательно сдали нервы. Но Старик пока еще в норме: совершенно невозмутимый подводник. Углубленный в себя. Не спивается. Похоже, он расслабляется по-настоящему, когда сидит вот так и размышляет.

Мне нужно выйти. В туалете слушаю двух вахтенных офицеров, которые стоят рядом со мной у желтой кафельной стенки:

– Мне нужно еще разок полакомиться.

– Смотри, только не промахнись. Ведь ты же уже в дым надрался.

Уже в дверях, бурчит второму, который все еще возится:

– Вставь горячий приветик и от меня.

Люди с подлодки Меркеля. Пьяные – иначе бы так не выделывались.

Я вернулся за столик. Наш старший механик далеко вытянутой рукой выуживает стакан. Совсем иной человек, чем Старик. Темными глазами и черной бородкой он напоминает испанца – прямо с картин Эль Греко. Нервический тип. Но знает свою лайбу от кормы до носа. Двадцать семь лет. Правая рука командира. Всегда ходит со Стариком. Понимают друг друга с полуслова.

– А куда подевался наш второй вахтенный офицер? – хочет знать Старик.

– На борту. У него вахта, но он, вполне возможно, еще появится!

– Ну да, должен же кто-то нести службу, – кивает Старик. – А первый вахтенный?

– В борделе! – хохотнул стармех.

– Он – и в публичном доме? Не шутите! – говорит Старик. – Скорей всего, пишет свое завещание – ведь у него всегда все в ажуре.

О помощнике механика, который отправился за компанию и должен сменить стармеха после этой операции, он даже не спросил.

Таким образом, в офицерской кают-компании нас будет шестеро: слишком много людей за маленьким столом.

– Где же пропадает Томсен? – спрашивает стармех. – Он не может подвести нас!

Филипп Томсен, командир подлодки UF[4]и с недавних пор кавалер Рыцарского креста, во второй половине дня был на рапорте. Глубоко усевшись в кресло, облокотившись, сложив молитвенно ладони и вперив неподвижный взгляд в противоположную стену, он докладывал:

– …Нас три четверти часа забрасывали глубинными бомбами. Сразу, едва легли на грунт на глубине примерно шестидесяти метров, мы получили очередь из шести – восьми бомб, все легли довольно близко от лодки. Накрывают настильно. Одна легла особенно точно над подлодкой, примерно на высоте орудия и метрах в семидесяти сбоку. Точнее сказать трудно. Остальные бомбы ложились в восьмистах – тысяче метрах. Потом, примерно через час, новая серия. Это было вечером, где-то с двадцати трех тридцати до часа. Сначала мы лежали на глубине и лишь позднее тронулись малым ходом, все время подвсплывая. Потом всплыли и оказались позади конвоя. На следующее утро один эсминец развернулся в нашем направлении. Волнение три балла. Небольшой ветер, дождевой шквал. Легкая облачность. Весьма благоприятные условия для подводной атаки. Мы ушли под воду и легли на боевой курс. Залп. Промах. Затем еще залп. Эсминец шел малым ходом. Попытались выстрелить кормовым аппаратом. И попали. А после пошли вдогонку за конвоем, пока не получили приказ повернуть. О втором конвое получили донесение от Цешке. Мы держали связь и постоянно доносили. Около восемнадцати подошли. Хорошая погода, море два-три балла. Легкая облачность.