Читать онлайн Натали Бурма - Поляна первого шага

Пахло газом.

Этот запах - въедливый, сладковато-едкий - стал таким же привычным, как стук собственного сердца. Анна открыла глаза за минуту до будильника. Пять утра. Суббота.

Она лежала на разложенном диване, вслушиваясь в тишину. Где-то за стеной, через тонкую хрущёвскую перегородку, бормотал телевизор - соседка сверху, тётя Клава, не спала ночами. Снизу доносился размеренный храп дяди Гриши. А в двух метрах от неё, на узкой кровати у окна, спала Ника.

Анна приподнялась на локте, вглядываясь в полумрак. Дочь лежала на боку, голову повело в привычном неестественном наклоне, руки чуть подрагивали даже во сне. Дыхание ровное. Лицо спокойное. Анна выдохнула - каждый раз задерживала дыхание, когда смотрела на спящую дочь, словно боялась, что однажды не увидит этого ровного подъёма груди.

Она бесшумно поднялась. Диван жалобно скрипнул - старые пружины. Анна замерла. Ника не пошевелилась. Босиком по линолеуму - холодному, с пузырями в углах - она прошла на кухню. Три шага от дивана до дверного косяка, ещё два до газовой колонки. Включила свет. Лампочка под потолком без абажура моргнула и загорелась жёлтым, выхватив из темноты кафельный фартук с отколотым углом, раковину с подтекающим краном, стол, покрытый клеёнкой в цветочек, которую она меняла последний раз, когда Нике было десять.

Чайник поставила на конфорку. Чиркнула спичкой - руки привычно, провернули вентиль, поднесли огонь. Газ чихнул и занялся ровным синим пламенем.

Пока грелась вода, Анна достала из шкафчика пачку «Принцессы Нури» - дешёвый чай в пакетиках, по акции брала в «Пятёрочке». Пластмассовая хлебница, с крышкой - хранила половину буханки. Анна отрезала два ломтя. Один положила на тарелку, второй - себе. Масло - жёлтое, в мягкой упаковке - намазала тонким слоем, до прозрачности.

Хлеб хрустнул на зубах - вчерашний, но не чёрствый. Масло таяло на языке, оставляя жирный привкус. Она запила его обжигающим чаем - крепким, с горчинкой, без сахара. Сахар кончился в четверг, получка в понедельник.

Анна смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, занимался серый осенний рассвет. Двор, заставленный ржавыми «Жигулями», мокрые листья на асфальте, качели с отломанной доской. Дом напротив - такая же серая пятиэтажка, с облупившейся штукатуркой и покосившейся антенной на крыше.

Она вспомнила, как двадцать лет назад смотрела в это же окно, держа на руках трёхмесячную Нику. Тогда ещё не было этих морщин - глубоких, как трещины на высохшей земле. Не было седины в русых волосах, которые она стягивала в хвост резинкой. Не было этой постоянной тяжести в пояснице и боли в коленях.

Нике только что поставили диагноз. ДЦП. Родовая травма. Гипоксия. Анна тогда не спала трое суток - всё читала медицинские справочники, взятые в районной библиотеке. Искала слово «излечимо». Не нашла.

Она работала медсестрой в городской больнице, в хирургии. График - сутки через трое. Соседка баба Зина, помогала смотреть за Никой. А потом Нике отказали в яслях. «Специализированное учреждение, - сказала заведующая, не глядя в глаза. - Или домашний уход». Анна уволилась на следующий день.

Чай остыл. Анна допила его залпом, ополоснула кружку - «Мир. Труд. Май», отколотая эмаль - и поставила на сушку. На часах-ходиках - старых, немецких, доставшихся от бабки - половина шестого. Пора.

Она тихо прошла в ванную. Умылась, почистила зубы пастой «Новый жемчуг». Переоделась в домашнее - старый спортивный костюм, на коленках вытертый, футболка с надписью. И пошла в комнату.

Ника спала на спине, закинув дрожащую руку на подушку. В сером утреннем свете, пробивающемся сквозь ситцевую занавеску, она выглядела ребёнком. Узкие плечи, бледная кожа, волосы - такие же русые, как у матери - разметались по подушке. Ей было двадцать лет, но в ней до сих пор угадывалась та девчонка, которая в пять лет впервые сказала «мама» - невнятно, через силу, с трудом выталкивая звуки из непослушного рта. Анна тогда плакала два часа.

Она села на край кровати - кровать жалобно скрипнула. Положила ладонь на плечо Ники, сжала легонько.

- Ника, солнышко, просыпайся.

Дочь открыла глаза. Серые - как у Анны. В них сразу, за долю секунды, промелькнуло что-то - испуг? узнавание? боль? - и тут же погасло, сменившись привычной тихой грустью.

- Мам, - прошептала Ника. Говорила она медленно, растягивая слова, иногда заикаясь на согласных. - Доброе... утро.

- Доброе, родная. - Анна погладила её по голове. - Как спалось?

Ника поморщилась - правая нога свело судорогой, Анна видела, как напряглись мышцы под тонким одеялом. Дочь не жаловалась. Давно перестала жаловаться.

- Спала. Кошмаров... не было.

Анна кивнула. Было время - года два назад - когда Нике каждую ночь снилось, что она падает. Бесконечно падает в чёрную пустоту, не может закричать, не может схватиться за край. Анна спала рядом, положив руку на дочь, чтобы та чувствовала тепло. А когда Ника просыпалась с мокрым лицом и дрожащими губами, Анна шептала: «Я здесь. Ты не упадёшь. Я держу».

Сейчас это прошло. Или Ника просто перестала рассказывать.

- Давай массаж делать? - спросила Анна, хотя знала ответ.

- Давай.

Ника закрыла глаза, когда мать стащила одеяло. Тело дочери - тонкое, с плохо развитой мускулатурой, с искривлённой спиной и поджатыми, напряжёнными ногами - было для Анны картой боли. Каждый позвонок, каждая скрученная мышца, каждый сустав, который не разгибался до конца. Она знала это тело лучше своего.

Массаж начинался с рук. Анна брала кисть Ники - холодную, с длинными тонкими пальцами, которые дрожали даже в покое - и начинала медленно, круговыми движениями разминать каждый сустав. Нежно. Без рывков. Ника иногда вздрагивала - слишком чувствительно, но молчала.

- Как вчера... двор мела? - спросила Ника, не открывая глаз.

- Нормально. Дождь был, листва прилипла. Тяжело.

- А дядя Гриша... приходил?

- Приходил. - Анна перешла к предплечью, разминая двуглавую мышцу. - Пьяный был.

Ника вздохнула.

- Он всегда... пьяный.

- Он одинокий, - мягко сказала Анна. - Жена ушла, детей нет. Работы нет - с тех пор как спина отказала. Что ему ещё делать?

- Пить?

- Или вешаться. - Анна замолчала, подбирая слова. - Он хороший человек, дочка. Помнишь, когда тебе было три года и я заболела пневмонией, он месяц ходил в магазин, готовил нам суп, носил тебя на руках, чтобы я поспала.

- Помню. - Ника открыла глаза. - Он... дал мне... копилку. Свинью. Синюю.

- Она до сих пор у тебя на полке стоит.

- Я знаю.

Анна перешла к ногам. Это было сложнее - ноги Ники жили своей жизнью, мышцы часто были в гипертонусе, их нельзя было разминать слишком сильно, только поглаживаниями, лёгкими надавливаниями, медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать спазм. Правая - хуже, левая - чуть лучше, но всё равно далеко от нормы. Ника не стояла с девяти лет. Не ходила - с шести. Когда-то она делала несколько шагов по комнате, держась за стену, потом мышцы отказали окончательно.

- Мам, - Ника снова закрыла глаза, голос её был тихим и каким-то отстранённым, - а почему ты... не вышла... замуж?

Руки Анны замерли на колене дочери. Она не ответила сразу - смотрела на исхудавшую дочернюю ногу, на выступающие кости, на бледную, почти прозрачную кожу с синеватыми прожилками вен.

- Тётя Зоя... с пятого этажа, - продолжала Ника, не открывая глаз, - говорила... ты красивая... Могла бы... найти.

- Тётя Зоя много чего говорит, - сухо ответила Анна и продолжила массаж. - Она говорит, что инопланетяне похитили её кота. А кот просто в подвал ушёл крыс ловить.

- Мам.

- Ника.

- Я серьёзно.

Анна вздохнула. Поставила руки на бёдра, выпрямила спину. Смотрела на дочь долго, пока та не открыла глаза - серые, взрослые не по годам.

- Моё счастье, - сказала Анна твёрдо, чеканя каждое слово, - это ты. Ты и есть моя семья. Моя любовь. Моя жизнь. Кому нужен мужик, который будет жаловаться, что ребёнок орет? Или что я не так готовлю? Или что мы не можем позволить себе поехать на море?

Ника молчала. В её глазах блеснули слёзы - она отвернулась к стене.

- Я... обуза, - прошептала она. - Ты из-за меня... работу... бросила.

- Я бросила работу, потому что работа не стоила того, чтобы оставлять тебя в интернате. - Анна наклонилась, взяла лицо дочери в ладони, повернула к себе. - Слышишь меня? Интернат для детей с ДЦП - это не место для жизни. Это выживание. И ты заслуживаешь не выживать, Ника. Ты заслуживаешь жить.

- Я... не живу. - Слёзы покатились по щекам. - Я сижу... в четырёх стенах. Я не могу... сходить... в туалет одна. Я не могу... почесать нос... если чешется. Я...

- Ты можешь мечтать. - Анна вытерла слёзы дочери пальцами. Грубыми, мозолистыми, с навсегда въевшейся грязью под ногтями. - Ты можешь читать. Ты можешь слушать музыку. Ты можешь рассказывать мне стихи. Ты можешь любить. Ты можешь быть мной любимой. Этого, поверь, достаточно. Многим людям и этого не хватает.

Ника молчала, глядя матери в глаза. Потом медленно, через силу, кивнула.

- Ладно. - Голос дрожал. - Ладно. Я... поняла.

- Ты ничего не поняла, - усмехнулась Анна. - И это нормально. Я тоже в двадцать лет ничего не понимала. Думала, что жизнь - это любовь, танцы и исполнение желаний.

- А... что жизнь?

Анна подумала.

- Жизнь - это встать в пять утра, заварить дешёвый чай, намазать масло на чёрствый хлеб, сделать дочери массаж, уйти на работу, где тебя никто не ждёт, вернуться, убрать, приготовить, помыть, уложить, не уснуть от усталости, а потом встать и повторить. - Она помолчала. - И в какой-то момент поймать себя на мысли, что ты счастлива. Потому что твоя дочь дышит. Потому что она улыбнулась. Потому что она сказала «мама». И это - всё.

Ника долго молчала. Потом протянула дрожащую руку и накрыла ею материнскую ладонь.

- Ты... хорошая... мама, - сказала она раздельно, с трудом, но твёрдо. - Самая... лучшая на свете.

Анна не заплакала. Она отвыкла плакать много лет назад - слёзы кончились, высохли, как колодец в засуху. Но что-то сжалось в груди, горячее, острое, как тот самый первый раз, когда она услышала «мама».

- Спасибо, - сказала она. - А теперь давай завтракать. Каша на плите стынет.

- А... что... за каша?

- Рисовая. С маслом.

- С... маслом?

- С маслом, - твёрдо повторила Анна. - Я вчера получила за уколы от бабы Шуры - пятьсот рублей. Купила масло. Настоящее. «Крестьянское». Вкусное.

Ника улыбнулась - редко, с трудом растягивая губы, но улыбка вышла настоящей.

На кухне пахло газом, старой колонкой и ещё чем-то - чем-то сладким и уютным. Рисовая каша, сваренная на молоке с щепоткой соли, с маленьким кусочком масла, которое Анна достала из холодильника - потемневшего, с намерзающим инеем агрегата, купленного ещё при царе Горохе.

Она кормила Нику с ложечки - медленно, терпеливо, давая время проглотить, не давая поперхнуться. Ника иногда отворачивалась - не хотела есть, но Анна не настаивала. Покормит позже, в обед, когда вернётся.

- Сегодня суббота, - сказала Анна, вытирая подбородок дочери полотенцем. - Я работаю только до двух. Потом вернусь, уберёмся, посмотрим телевизор. Передача про животных будет. Про леопардов.

- Леопарды...пятнистые, - сказала Ника. - Красивые.

- Очень. - Анна встала, убрала тарелку в раковину. Вымоешь, справишься?

- Справлюсь, - кивнула Ника. Иногда она могла мыть посуду - медленно, неуклюже, роняя тарелки, но Анна позволяла. Важно было чувствовать себя хоть немного нужной.