Читать онлайн Натали Бурма - Мой муж викинг

Субботнее утро пахло осенней свежестью.

Лена поняла это ещё до того, как открыла глаза — запах был настойчивый, чуть горьковатый, с примесью мокрых листьев и далёкого дыма от чьей-то печки. Он пробивался сквозь сон, в котором она шла по бесконечному полю, а навстречу ей из тумана выходил мужчина. Она не видела его лица, но чувствовала его тепло, слышала низкий, спокойный голос: «Не бойся, я рядом». А рядом, прижимаясь к её ноге, стоял маленький Ваня и тянул ручки к этому мужчине. И Лена знала — это не Илья, который ушёл полгода назад, оставив после себя только пустоту в её душе и зубную щётку в стакане. Это кто-то другой. Сильный. Надёжный. Тот, кто не бросит.

— Ма-а-а-м, — донеслось из-под одеяла.

Лена открыла глаза. Рядом, уткнувшись носом ей в плечо, сопел Ваня. Ему было два года. Светлые волосы торчали во все стороны, как одуванчик после дождя. Он уже не спал — тёплая ладошка лежала на Лениной щеке, и голубые глаза смотрели серьёзно и требовательно.

— Мама, — повторил Ваня. — Вставай.

Лена притянула его к себе, поцеловала в макушку. Пахло от сына молоком и детским шампунем — запах, который она могла узнать из тысячи. Она лежала, чувствуя, как сон медленно отпускает, унося с собой образ того незнакомца. Жалко. Хороший был сон. Правильный.

— Доброе утро, мой зайчик, — прошептала она. — Дай маме проснуться.

Она села на кровати, кутаясь в халат, который когда-то был синим, а теперь отдавал благородной сединой после ста стирок. Ваня тут же переполз к ней на колени и устроился свесив ноги. Квартира пахла кофе — Лена научилась ставить таймер на кофеварку, и это было лучшее изобретение человечества после подгузников с застежками.

— А баба плидёт? — спросил Ваня, играя с пуговицей на халате.

Лена посмотрела на часы. Половина девятого. Мама должна была прийти в десять.

— Придёт, — вздохнула она. — Ненадолго.

— Ненадолго? — Ваня нахмурился, пытаясь осмыслить это понятие.

— Часа на три — ответила Лена.

Они перешли на кухню. Лена заварила кашу — овсянку с яблоком, потому что Ваня любит, когда «жёлтенькое плавает». Пока каша заваривалась, она успела налить себе кофе. Обычное утро в обычной двушке на окраине Челябинска.

За окном висело низкое октябрьское небо цвета несвежей простыни. Берёзы во дворе уже облетели, только кое-где на ветках трепетали жёлтые лоскуты. Детская площадка мокла после вчерашнего дождя. Лена работала копирайтером на фрилансе — платили немного, зато можно было сидеть дома. Илья, бывший муж, ушёл полгода назад к какой-то администраторше из фитнес-клуба, оставив на прощание фразу: «Ты слишком много ноешь». Лена тогда не заплакала — она подождала, пока Ваня уснёт, села на кухне, налила себе красного вина и прорыдала ровно сорок минут. Потом вытерла лицо и поклялась, что больше не будет плакать из-за мужиков. Сдержала слово ровно на три недели. Потом снова плакала, но уже в душе, чтобы Ваня не слышал.

Мама пришла ровно в десять. Нина Павловна — женщина невысокого роста, неиссякаемой энергии и железобетонной убеждённости, что её дочь не способна прожить и дня без материнского контроля. Она стояла на пороге в своём пальто с каракулевым воротником, которое носила уже лет десять, но выглядело оно так, будто купили его вчера. Волосы уложены в аккуратную седую причёску, сумка через плечо — та самая, кожаная, ещё советская, с застёжкой-крокодильчиком. От мамы пахло пирогами — буквально. Пирогами, «Красной Москвой» и чем-то аптечным, неуловимым.

— Ну что, — сказала Нина Павловна, переступая порог и с ходу снимая пальто, — давай, иди уже по своим делам. Я Ваней займусь.

— Мам, я просто в магазин. На полчаса.

— Тьфу, — махнула рукой Нина Павловна. — Я часа на три пришла, как договаривались. Иди не торопись. И возьми себе что-нибудь вкусненькое. Ты вон худая какая, смотреть страшно. Этот твой Илья... — она не договорила, но Лена и так знала.

— Мам, не надо про Илью.

— А что про него говорить? Козёл он, и всё. А ты красавица у меня, найдётся ещё хороший человек. Не век же одной мыкаться.

Лена не стала спорить. Спорить с мамой было всё равно, что спорить с законом всемирного тяготения — можно, конечно, но результат будет предсказуем. Она чмокнула Ваню в макушку (он сидел на ковре, листая книжку с картинками), накинула куртку, сунула в карман телефон, ключи, кошелёк и вышла в подъезд.

Лестница пахла кошками и чьими-то щами. Лампочка на площадке моргала с таким ритмом, что можно было танцевать техно. Лена спустилась на первый этаж, толкнула тяжёлую дверь — и октябрьский воздух ударил в лицо, свежий, холодный, с примесью мокрой листвы и бензина от припаркованных машин.

Дорога в «Магнит» занимала семь минут, если идти быстрым шагом, и двенадцать, если неспешно. Лена выбрала средний темп — она не торопилась, но и мёрзнуть не хотела. Ветер дул с Уральских гор, которые отсюда, конечно, не были видны, но их присутствие ощущалось в каждом порыве — жёстком, колючем, вышибающем слезу.

Она шла мимо панельных домов, мимо остановки, где кучковались люди, мимо ларька с шаурмой, который работал круглосуточно и пах так, что даже сытый человек начинал хотеть есть. Мысли текли лениво. Что купить? Молоко, хлеб, творог — Ване нравится творог. Может быть, взять ему йогурт? Или не надо, он в прошлый раз половину вылил на диван. А диван теперь пахнет йогуртом, и никакие народные средства не помогают.

Она подумала об Илье. Нет, не о том, что скучает, а так — механически. О том, что если бы он остался, сейчас бы сидел дома, смотрел телевизор и ждал, пока она принесёт продукты. И, скорее всего, не спросил бы, тяжело ли ей. А потом вспомнила свой утренний сон. Тот мужчина — без лица, но с тёплыми ладонями и спокойным голосом. Глупости. Сказки для взрослых девочек, которые развелись и теперь спят одни.

«Магнит» встретил её запахом хлорки, дешёвой выпечки и кассового тепла. Она взяла корзину — ту, что поменьше — и двинулась в сторону молочной секции. Магазин был почти пустым. В десять утра в субботу нормальные люди либо спали, либо уже уехали за город.

Молочная секция находилась в дальнем углу. Здесь было холоднее — холодильники гудели ровно и убаюкивающе. Лена взяла пакет молока, потом творог — два, потому что мама всё равно сделает замечание, что «мало взяла», — потом сметану. В голове автоматически складывалась сумма: «примерно четыреста рублей, плюс-минус».

Она уже повернулась, чтобы идти к кассе, когда заметила на нижней полке кефир. Мама любит кефир. Лена присела на корточки, потянулась за бутылкой — и в этот момент мир дёрнулся.

Сначала она подумала, что у неё закружилась голова. Но она не вставала — она сидела на корточках. А пол под ней двигался. Кафельная плитка — обычная, серая, с мелкими трещинами — вдруг стала нечёткой. Словно кто-то взял ластик и начал стирать края. Потом плитка пошла рябью, как вода в озере, когда бросаешь камень. Потом она засветилась.

Свет шёл откуда-то из-под пола. Он был не белым и не жёлтым, а каким-то неправильным — фиолетово-золотисто-синим, как бензиновая плёнка в луже, только в сотню раз ярче. И пахло резко, непривычно — озоном, как после грозы, и одновременно чем-то сладким, приторным.

«У меня галлюцинации, — спокойно подумала Лена. — Недосып, стресс. Надо к врачу».

Она попыталась встать, но тело не слушалось. Ноги приросли к этому мерцающему полу. Мерцание усиливалось, поднималось от ног вверх, обвивало её, как змея, тяжёлое, плотное, почти осязаемое. Лена хотела закричать — и не услышала собственного голоса. В ушах зазвенело — тонко, пронзительно, на грани боли. Корзина с продуктами выпала из рук, стакан сметаны покатился по полу.

А потом пол исчез.

Она падала. Не вниз — это было падение во всех направлениях сразу. Её тело выгибалось, крутилось, каждый сантиметр кожи чувствовал, как пространство меняется — становится то упругим, как резина, то жидким, как вода. Воздух закончился. Вместо воздуха в лёгкие затекало это… ничто.

«Ванечка», — успела подумать Лена, и в этот момент что-то ударило её по спине, и она полетела кувырком, задевая плечом что-то твёрдое и шершавое.

Боль пришла не сразу. Сначала была темнота. Потом — сырость. Потом — запах. О, этот запах. Он был совершенно другим. Не магазинным, не городским. Он пах землёй — настоящей, лесной, перепревшей листвой и мхом. Пах хвоей — густо, смолисто, так, что защипало в носу. И ещё — дымом. Далеко, но отчётливо, будто где-то горел костёр.

Лена лежала на животе, уткнувшись лицом в мягкий, влажный мох. Где-то над головой шумели деревья — тяжело, мощно, словно дышало само древнее существо. Она пошевелила пальцами — слушались. Пошевелила ногами — тоже работают.

«Жива», — это была первая мысль. Вторая: «Где телефон?»

Она обшарила карманы куртки — пусто. Джинсы — пусто. Тот самый карман, куда она сунула телефон перед выходом, был девственно пуст. Телефон пропал.

— Нет, — прошептала Лена. — Нет, нет, нет.

Паника накрыла с головой. Она представила Ваню. Ваня сидит на ковре с книжкой, мама на кухне греет чай. Они даже не знают, что с ней. Она пропала. Исчезла.

«Встань, — приказала она себе. — Встань и иди».

Она встала. Ноги тряслись, но держали. Куртка была порвана на локте. В волосах запутались хвоинки. Лена сделала шаг. Второй. Третий. Лес молчал — птицы не пели, не трещали сучки. Только ветер гулял в кронах да где-то далеко, очень далеко, стучал топор.

Она шла, раздвигая руками папоротник, который доходил ей до пояса. Прошла мимо огромного валуна, поросшего лишайником, перешагнула через упавший ствол. А потом лес закончился.

Она вышла на поляну — и замерла. Поляна была огромной, окружённой соснами, как стражниками. В центре стояли дома — длинные, низкие, с двускатными крышами, покрытыми дёрном. Из конька одного из домов торчала резная голова дракона. Вокруг суетились люди — высокие, широкоплечие, в грубой одежде из кожи и меха. Мужчины с бородами, женщины в длинных платьях с металлическими застёжками. В воздухе пахло дымом, варёным мясом и потом.

Лена стояла на краю поляны, и её заметили.

Сначала один — мужчина, таскавший брёвна. Он замер с бревном на плече и уставился на неё. Потом — женщина у костра, помешивавшая что-то в огромном котле. Потом — все. Тишина накрыла поляну.

Из самого большого дома вышел мужчина. Он был выше остальных на голову, а то и на две. Рыжие волосы стянуты в низкий хвост, борода густая, с проседью на подбородке. Одежда: кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги, шерстяная рубаха, поверх — жилет из меха неведомого зверя. На поясе — топор. Настоящий, боевой, с широким лезвием.

Он подошёл к Лене медленно, не спеша, и остановился в трёх шагах. Глаза — серые, как небо над Челябинском в ноябре — смотрели внимательно. Потом он обернулся к своим и сказал что-то на языке, которого Лена почти не понимала. Короткие, рубленые слова, похожие на удары топора по дереву. Ему ответили гулом одобрения.

Мужчина снова повернулся к Лене. Взял её за подбородок — осторожно, но твёрдо — и повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Лена не сопротивлялась. Она вообще перестала что-либо понимать с того момента, как пол в «Магните» засветился.

— Ярл Олаф, — сказал он, ткнув себя в грудь. — Олаф Харальдссон. — И указал на неё. — Ты. Жена. Пророчество. Месяц.

Лена открыла рот. Закрыла. Открыла снова.