Читать онлайн Евгений Захаров - Порог Причаастие

ПОРОГ

Книга первая: Причастие

Челнок вошёл в атмосферу жёстко — так, как входят в неё все суда на границе освоенного пространства, где никто не тратит топливо на плавность и комфорт пассажиров, потому что пассажиры сюда летят не за комфортом.

Арден-6 открылась в иллюминаторах сразу и целиком — бурый, испещрённый трещинами ландшафт, над которым висело небо цвета застывшего пепла. Ни океанов, ни зелени, ни единого признака того, что здесь когда-нибудь было или будет хорошо. Только камень, буря у горизонта и крошечный купол станции — единственное светлое пятно посреди абсолютного безразличия породы.

— Один в один, — сказал Пит Каррен.

Он сидел у левого иллюминатора — крупный, широкоплечий, с руками которые помнили десять лет бурового оборудования — и смотрел на луну внизу с выражением человека, который давно всё понял и теперь просто ждёт когда остальные догонят.

— Что один в один? — спросил сосед справа, не открывая глаз.

— LV-426. — Каррен постучал пальцем по стеклу. — Та же граница. То же расстояние до зоны тёмной материи. Бурый камень, атмосфера почти нулевая, буря у горизонта. Я читал рапорты — те, что не засекретили до конца.

— Каррен.

— Что?

— Заткнись.

— Я просто говорю, — сказал Каррен без обиды — тем спокойным, немного усталым тоном человека, которому не привыкать. — На LV-426 тоже была колония. Хэдлис-Хоуп называлась. Сто человек. Никто не вернулся.

— Это легенда, — сказал кто-то сзади. — Страшилка для новичков.

— Ностромо был реальным кораблём, — сказал Каррен. — Экипаж был реальным. Рипли была реальной. Её нашли через пятьдесят семь лет в спасательной капсуле — это не легенда, это протокол поиска без вести пропавших, раздел четыре, пункт девять. Я проверял.

Сосед натянул куртку на голову.

Несколько человек в хвосте переглянулись — кто с усмешкой, кто с тем особым выражением, с которым слушают человека которого считают чудаком, но на всякий случай запоминают что он говорит.

Именно в этот момент по проходу прошла женщина.

Она шла от хвоста к носу — искала своё место, на ходу сверяясь с номером на посадочном талоне. Светлые волосы выбились из-под воротника, она убрала их машинально, не глядя, не думая об этом. Несколько мужчин проводили её взглядом — рефлекторно, как провожают взглядом что-то, что не вписывается в привычный фон. Она этого не заметила. Нашла своё место, убрала сумку в багажный отсек, села и повернулась к иллюминатору.

Каррен покосился. Потом снова уставился в своё стекло.

— Вы врач? — спросил он, ни к кому особенно не обращаясь.

— Педиатр, — сказала она, не оборачиваясь.

— Понятно, — сказал Каррен.

Помолчал ровно три секунды.

— Жалко.

Никто не спросил что он имел в виду. Каждый понял по-своему.

— Каррен, — донеслось из-под куртки. — Я тебя очень прошу.

— Всё, всё. Молчу.

Он помолчал столько, сколько нужно было чтобы сосед поверил. Потом снова посмотрел в иллюминатор — на бурый камень, на бурю у горизонта, на небо цвета застывшего пепла.

— Просто говорю, — сказал он тихо, себе. — Один в один.

Эйрисса Вейл смотрела на Арден-6 и думала о том, что наставник был прав.

Там нет будущего, — говорил он. — Там есть только настоящее, и оно паршивое.

Она помнила как ответила тогда — спокойно, без пафоса, так как отвечают на очевидное: значит, там тем более нужен врач.

Он не нашёлся что возразить.

Это было полгода назад, на «Ютланде», в кабинете с видом на орбитальный стыковочный узел и на бесконечную очередь грузовых судов за стеклом. Она тогда уже подала заявление. Уже знала что летит. Пришла просто сказать — не попросить разрешения, не услышать благословения. Просто сказать.

Он был хорошим наставником. Лучшим из тех что у неё были. Но он не понял бы — не потому что был плохим человеком, а потому что у него было всё что удерживает людей на месте: семья, квартира с окном, коллеги которые знали его по имени уже тридцать лет, кофе из одной и той же машины каждое утро. У него было что терять.

У неё не было ничего.

Это не было трагедией — это было просто фактом, таким же как цвет глаз. Мать умерла когда Эйриссе было семь. Не от болезни, не от несчастного случая — просто однажды утром перестала просыпаться, и никто на станции «Беринг-4» не смог объяснить почему сердце здоровой тридцатипятилетней женщины остановилось во сне. Отец прожил после этого ещё четыре года — медленно, как догорает фитиль без масла. Он не пил и не кричал. Он просто с каждым месяцем становился всё тише, пока однажды не вышел в технический отсек без скафандра. Запись с камер потом стёрли — администрация сочла это милосерднее.

Эйрисса осталась одна в системе где никто никому не был должен заботы сверх минимума прописанного в контракте.

Интернат. Серое здание у доков. Запах машинного масла и каши из регенерированного зерна. Там не били и не морили голодом — там было ровно достаточно чтобы выжить, и ничего сверх того что превратило бы существование в жизнь.

Многие дети в таких местах ожесточаются. Это естественно — сердце учится не доверять миру раньше чем учится доверять себе. Но с Эйриссой произошло иначе. Будто холод в котором она росла не выморозил в ней способность чувствовать — а напротив, обнажил её, сделал острее. Она замечала то что не замечали другие. Дрожь в голосе воспитательницы когда та говорила о дочери оставшейся на Земле. Страх в глазах мальчика который притворялся что ему не больно после падения с лестницы.

В четырнадцать она впервые взяла на себя ночное дежурство у постели заболевшего малыша из младшей группы — просто потому что увидела как он плачет один в тёмной палате и не смогла уйти. К восемнадцати, когда пришло время выбирать путь, выбор был уже сделан — её собственным сердцем, годами раньше любых документов.

Педиатрия. Не случайность. В детских палатах, среди капельниц и тихого попискивания мониторов, она будто возвращала долг — не себе, но кому-то кто когда-то должен был сидеть у её постели и не сидел.

Шесть лет учёбы. Три года интернатуры. К двадцати семи — стабильная должность, приличное жалованье, перспектива карьерного роста через десять лет упорной службы в одной из центральных клиник.

И полное, абсолютное отсутствие чего-либо что удерживало бы её на месте.

Когда пришёл циркуляр о наборе медицинского персонала для удалённых горнодобывающих колоний — она подала заявление в тот же день.

Челнок сел жёстко — как всегда садились на Арден-6, потому что атмосферные буры гнали вибрацию через всю породу до самой посадочной площадки и пилоты давно перестали с этим бороться.

Трап выдвинулся с лязгом.

На трапе был лёд — полоса у левого поручня, там где конденсат капал на металл и успевал замёрзнуть. Эйрисса почувствовала как нога скользит в ту же долю секунды когда почувствовала чужую руку — твёрдую, без колебания, взявшую её под локоть именно там где нужно.

Она не упала. Выровнялась. Подняла взгляд.

Мужчина стоял на ступеньку ниже — в рабочем комбинезоне с нашивкой технического отдела, невысокий, широкоплечий, с лицом человека привыкшего смотреть на вещи а не на людей. Рядом переминался молодой стажёр с планшетом.

— Осторожно, — сказал мужчина.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул и убрал руку — так же спокойно как подал. Сказал стажёру что-то про накладную на оборудование в третьем контейнере. Они пошли вниз, занятые своим делом.

Эйрисса спустилась следом. На последней ступеньке оглянулась — не зная зачем.

Он смотрел в сторону контейнеров. Не на неё.

Она подхватила сумку и пошла к зданию станции.

Ничего особенного не случилось. Просто кто-то поймал её на скользком трапе.

Но что-то в ней отметило это — коротко, почти незаметно, как отмечают случайную мелодию которую потом весь день напеваешь не помня откуда.

Позади, на трапе, Каррен спускался последним — придерживая поручень обеими руками, глядя на купол станции с тем же выражением с которым смотрел в иллюминатор.

— Один в один, — сказал он тихо.

Никто его не услышал.

Колония насчитывала чуть больше ста постоянных жителей: горные инженеры, техники атмосферных процессоров, их немногочисленные семьи и дети. Местная пыль, насыщенная мелкодисперсным силикатом, забивала лёгкие даже сквозь фильтры жилых модулей. Перепады давления при штормах вызывали хронические головные боли. Единственный врач до неё скончался полугодом ранее от остановки сердца, проработав на станции одиннадцать лет без отпуска.

Эйрисса взялась за дело так как бралась всегда — без жалоб и без пафоса, методично заполняя пустоту собственным присутствием. Выучила имена всех детей в первую неделю. Завела для каждого отдельную карту — расчертила от руки, по вечерам, при свете аварийной лампы, потому что основное освещение отключали в десять вечера для экономии энергии реактора.

Её любили — не сразу, но быстро.

Шахтёры, грубые на язык люди привыкшие не доверять никому кто не отработал смену под землёй, стали приносить ей контрабандный шоколад с грузовых кораблей — в благодарность за то что она дважды за зиму спасла жизнь их детям. Дети полюбили её сразу и безоговорочно, тем особым безусловным чутьём которым отличают настоящую заботу от исполнения служебных обязанностей.

Восьмилетняя Кейси Брайс — дочь геолога Тома Брайса, хроническая астма, постоянный пациент — однажды сказала:

— Доктор Эйрисса никогда не торопится. Даже когда торопится — не торопится.

Это было правдой больше чем сама Кейси могла понять.

Шли месяцы. Станция жила своей размеренной тяжёлой жизнью. Буровые установки вгрызались в породу день и ночь. Атмосферные процессоры медленно, на протяжении десятилетий, меняли состав воздуха снаружи купола.

Эйрисса писала редкие письма наставнику на «Ютланд». В последнем из них, отправленном за три недели до того как связь с Арден-6 оборвалась навсегда, она написала всего одну строчку сверх обычного отчёта:

«Кажется, я наконец нашла место, где моё сердце не лишнее».

Она не знала что это была последняя спокойная ночь.

Она не знала что где-то под скальной породой, в темноте давно заброшенной разведочной выработки, нечто — спавшее, может быть, тысячелетия — уже почувствовало приближение жизни способной его разбудить.

I.

Его звали Ранги Парата.

Она узнала это через три дня — случайно, из списка персонала который пришла подписать у администратора. Парата Ранги, старший техник атмосферных систем, третий год контракта.

До этого он был просто человеком с трапа.

Они виделись ещё дважды за ту первую неделю — в столовой, в коридоре у шлюза. Он здоровался коротко, без попытки разговориться. Она отвечала так же. На станции все так — слова экономили так же как воздух и воду: только необходимое, только по делу.

Но она заметила — не сразу, постепенно, как замечают вещи которые не хотят замечать намеренно — что он здоровается с ней иначе чем с остальными. Не дольше. Не теплее. Просто — чуть внимательнее. Как будто когда она появлялась в поле зрения, он на долю секунды переставал делать то что делал.

Она решила что это ей кажется. Вероятно, это ей казалось.