Читать онлайн Эдуард Сероусов - Портрет жены

Париж, январь 1975 года. Ночь была холодной, но сухой, воздух пах приближающимся снегом и дымом из печных труб. Я помню, как вышел из такси на улице Сен-Жак, недалеко от Пантеона, и на мгновение остановился, любуясь величественным силуэтом Сорбонны, выделявшимся на фоне темного неба. Мне было двадцать восемь, я только начинал свой путь в адвокатской конторе Дюбуа и партнеры, специализируясь на наследственном праве состоятельных семей.

Мой наставник, Антуан Дюбуа, человек проницательный и циничный, часто говорил: «Филипп, в нашем деле важны не только юридические знания, но и правильные связи. Посещай салоны, выставки, концерты. Твои будущие клиенты должны видеть тебя в своем кругу».

Именно поэтому я оказался в тот вечер у дверей старинного особняка, принадлежавшего профессору Сорбонны Полю Мартену. Литературный вечер, посвященный современной поэзии, казался мне пустой тратой времени – я всегда предпочитал более конкретные материи романам и стихам. Но Дюбуа настоял: «Мартен – известная фигура в интеллектуальных кругах. На его вечерах бывает вся литературная и академическая элита. Это полезные знакомства, Филипп».

Я поправил галстук, одернул пальто и нажал кнопку звонка. Дверь открыла пожилая экономка, забравшая мое пальто, и направила в гостиную, где уже собралось около тридцати человек. Комната была просторной, с высокими потолками и книжными шкафами, занимавшими стены от пола до потолка. В воздухе висел легкий аромат трубочного табака и старых книг.

Среди гостей я узнал нескольких известных литературных критиков, двух профессоров из юридической школы, где я учился, и даже одного министра в отставке. Дюбуа был прав – здесь собралось влиятельное общество.

Сам хозяин дома, Поль Мартен, стоял у камина, беседуя с седовласым джентльменом, которого я признал как известного издателя. Мартен был высоким худощавым мужчиной лет шестидесяти с проницательными серыми глазами и аккуратно подстриженной бородкой. Классический образ профессора литературы: твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, очки в тонкой оправе. Когда наши взгляды встретились, он слегка кивнул мне, хотя мы не были представлены.

Я взял бокал шампанского у проходившего мимо официанта и начал осматриваться, выбирая группу, к которой мог бы присоединиться, когда впервые увидел ее – Элен Мартен.

Она сидела в небольшой нише у окна, погруженная в разговор с молодым человеком богемного вида, с длинными волосами и в потертом бархатном пиджаке. Я не мог отвести от нее глаз. Не потому, что она была поразительно красива – хотя и привлекательна, безусловно, – а из-за какого-то внутреннего света, исходившего от нее. Она слушала своего собеседника с полным вниманием, слегка наклонив голову, и ее профиль на фоне окна с темно-синими шторами казался четко прорисованным, как на камее.

– Это дочь нашего хозяина, мадемуазель Элен, – прозвучал рядом со мной голос.

Я обернулся и увидел одного из юристов, с которым был шапочно знаком.

– Завидная партия, не так ли? – продолжил он с легкой улыбкой. – Единственная дочь Мартена, училась в Сорбонне, знает четыре языка. Говорят, у нее феноменальная память на стихи.

В его голосе слышалось легкое пренебрежение, которое меня почему-то задело. Словно он оценивал породистую лошадь или антикварную вещь.

– Не знал, что профессор Мартен женат, – произнес я, не отрывая глаз от девушки.

– Овдовел лет десять назад. Жена умерла от туберкулеза. С тех пор мадемуазель Элен ведет его дом.

В этот момент девушка, словно почувствовав на себе взгляд, повернулась в нашу сторону. Наши глаза встретились, и я ощутил странное волнение, будто мы были знакомы раньше. У нее были выразительные карие глаза, удивительно живые и глубокие.

Я решил, что должен быть представлен ей. Случай представился, когда начались литературные чтения. Гости рассаживались в креслах, расставленных полукругом, и я намеренно выбрал место рядом с Элен. Пока мы ждали начала, я наклонился к ней:

– Филипп Дюран, – представился я. – Адвокат по наследственным делам. К стыду своему, впервые на литературном вечере вашего отца.

Она обернулась, и я снова поразился выразительности ее глаз. В них читался острый ум, который не мог скрыть даже налет сдержанности.

– Элен Мартен, – ответила она тихим голосом, в котором, однако, не было ни робости, ни жеманства. – Вы интересуетесь современной поэзией, месье Дюран?

В ее вопросе я уловил легкую иронию, словно она сразу определила, что я здесь не ради стихов.

– Боюсь, что мои познания в этой области оставляют желать лучшего, – честно признался я. – Но мне говорили, что вечера вашего отца – прекрасная возможность расширить свой кругозор.

Она слегка улыбнулась, и эта улыбка преобразила ее лицо, сделав его еще более привлекательным.

– Что ж, надеюсь, сегодня вы не разочаруетесь. Рене Шар, чьи стихи будут читать, – один из величайших поэтов нашего времени.

Я хотел продолжить разговор, но в этот момент профессор Мартен вышел в центр комнаты, и все разговоры стихли. Он произнес краткую вступительную речь о значении поэзии Рене Шара, а затем пригласил молодого актера, который начал декламировать стихи.

Должен признаться, что почти не слушал. Все мое внимание было приковано к сидящей рядом Элен. Я наблюдал, как она слушает – с полным погружением, иногда едва заметно шевеля губами, словно повторяя строки вместе с чтецом. Временами на ее лице отражались эмоции, вызванные услышанным – то легкая грусть, то задумчивость, то внезапное просветление.

Когда чтение закончилось, раздались аплодисменты, и гости начали обсуждать услышанное. Элен повернулась ко мне:

– Что вы думаете, месье Дюран?

Я мог бы солгать, сказать что-то банальное о глубине или изысканности стихов, но что-то в ее взгляде – прямом и внимательном – удержало меня от неискренности.

– Боюсь, что это слишком сложно для моего восприятия. Я больше привык к юридическим текстам, где каждое слово имеет точное значение.

Она не выказала ни разочарования, ни снисходительности, что удивило меня. Вместо этого она задумчиво произнесла:

– Интересно, что вы говорите о точности. Рене Шар считал, что поэзия тоже требует предельной точности, только иного рода. Он писал: «Слово должно быть точным, как скальпель хирурга, и неожиданным, как атака пантеры».

В ее словах не было желания поразить эрудицией – скорее, искреннее стремление поделиться тем, что ей дорого. Это подкупало.

– Возможно, мне стоит перечитать эти стихи в тишине, чтобы лучше оценить их, – сказал я, и был вознагражден еще одной улыбкой.

– Если хотите, я могу порекомендовать вам несколько сборников. Для начинающих, – добавила она с легкой иронией, которая, однако, не была обидной.

После официальной части вечера гости разделились на небольшие группы. Я намеренно держался поближе к Элен, стараясь не упускать ее из виду, пока она переходила от одной группы к другой, обмениваясь замечаниями с гостями. Она делала это с непринужденной грацией человека, привыкшего быть хозяйкой дома, но без малейшего оттенка светскости или притворства.

Улучив момент, я снова приблизился к ней, когда она направлялась к столику с напитками.

– Позвольте предложить вам бокал шампанского, мадемуазель Мартен?

Она приняла бокал с благодарной улыбкой.

– Скажите, как адвокат по наследственным делам оказался на поэтическом вечере? – спросила она. – Или это профессиональный интерес? Выискиваете потенциальных клиентов среди литераторов?

В ее голосе звучало добродушное поддразнивание, которое располагало к такой же легкой манере общения.

– Раскрыли мои коварные планы, – в тон ей ответил я. – Хотя, боюсь, что у большинства поэтов наследовать нечего, кроме неоплаченных счетов за кофе в «Кафе де Флор».

Она рассмеялась – искренне, открыто – и этот смех был как внезапный солнечный луч посреди парижской зимы.

– А если серьезно, – продолжил я, – мой наставник, метр Дюбуа, настоял на том, чтобы я расширял круг общения. Он считает, что адвокату недостаточно знать законы – нужно также понимать людей и быть частью общества, в котором живешь.

– Мудрый человек, ваш наставник, – кивнула Элен. – Мой отец говорит примерно то же самое своим студентам: нельзя по-настоящему понять литературу, не понимая жизни.

– А вы, мадемуазель Мартен? Разделяете философию отца?

Ее взгляд на мгновение стал отстраненным, словно она смотрела куда-то вглубь себя.

– В целом да, но… – она сделала паузу, – иногда я думаю, что даже самая глубокая эрудиция и обширный жизненный опыт не гарантируют понимания. Некоторые вещи остаются непостижимыми, как бы мы ни старались их объяснить.