Читать онлайн Альтер М. - Последний подкаст

Тишина в студии звукозаписи стоит особенная. Не бытовая, не та, что наступает в три часа ночи в пустой квартире, когда слышно, как на кухне капает из крана. Здесь тишина была рукотворной, спрессованной слоями поролона, запертой в войлочных панелях и тяжелых шторах из звукопоглощающего бархата цвета запёкшейся крови. Воздух пахнет пылью, разогретым металлом ламп и чужим дыханием, которое, кажется, впиталось в микрофонную сетку ещё с прошлых записей.

Марта Громицкая поправила наушники. Потертый кожзам амбушюров привычно сдавил виски. Перед ней на столе лежал мятый блокнот, испещренный заметками, сделанными торопливым, нервным почерком. Красная ручка, синяя ручка, карандаш с обгрызенным кончиком. Она провела кончиком пальца по строчке: «Дело № 78-ОФ. Убийство Анны Ремезовой. 1998 год. Найдена в овраге у Красного ручья. Ключевая улика: пуговица от кителя военно-воздушных сил, размер пуговицы не соответствует кителю подозреваемого».

Где-то там, за стеклом аппаратной, маячила фигура звукорежиссёра Ильи. Он что-то колдовал с ползунками на пульте, и в наушниках Марты то возникал, то пропадал низкий, утробный гул, похожий на стон перекрытий старого дома. Марта постучала ногтем по микрофону. Звук отозвался в динамиках сухим щелчком.

— Илья, земляной червь у тебя в кабеле? — спросила она, не поворачивая головы. Голос её, поставленный и глубокий, чуть хрипловатый от выкуренных накануне сигарет, прозвучал в этом склепе особенно одиноко.

Илья поднял голову. Сквозь двойное стекло было видно, как он криво усмехнулся и показал большой палец.

«Последний подкаст». Так называлась её передача. Ирония названия заключалась в том, что «последним» он становился не для неё, а для тех, о ком она рассказывала. «Холодные дела», висяки, глухари. Жизни, оборванные на полуслове и погребенные под слоями архивной пыли в недрах областного управления внутренних дел. Марта занималась этим уже шесть лет. Три года на городском радио, где её гоняли с эфира ради рекламы мебельного салона, и три года в собственном подвале, арендованном за копейки у полузаброшенного дома культуры имени Первого съезда писателей.

Сегодня она собиралась говорить о Ремезовой. Дело было не самым громким, но цепляло Марту своей бытовой, тягучей беспросветностью. Девушка возвращалась с дискотеки в клубе «Эра», её нашли спустя две недели. Причину смерти установить не удалось из-за сильных гнилостных изменений тканей. И только пуговица с орлом, зажатая в костях пальцев левой руки, говорила о том, что перед смертью она боролась. И что её убийца, вероятно, был человеком военным.

Марта набрала в лёгкие побольше воздуха, представила лицо Анны Ремезовой с черно-белой фотографии в деле — широко расставленные глаза, наивная челка до бровей, — и нажала кнопку записи.

— Темнота имеет свойство хранить секреты, — начала она низким, почти интимным шепотом, от которого у постоянных слушателей мурашки бежали по коже. — Но темнота подвала, в котором работаю я, ничто по сравнению с той чернильной мглой, что скрывает овраг у Красного ручья. Там, среди пожухлой листвы и ржавого железа, в августе девяносто восьмого закончилась жизнь Анны Ремезовой. И началось дело, которое не раскрыто до сих пор.

Она говорила долго. Время в студии текло иначе. Минутная стрелка на настенных часах, казалось, приклеилась к цифре «четыре». Марта читала протокол осмотра места происшествия, смакуя страшные канцеляризмы: «трупное окоченение разрешено частично», «кожные покровы имеют зеленовато-бурый оттенок», «в области запястья обнаружен след сдавливания тупым предметом, предположительно веревкой». Она описывала пуговицу. Маленькую, латунную, с двуглавым орлом, но без звезды. Форменная, но не уставная. Илья в аппаратной добавил эха, и её слова «Красный ручей» повисли в наушниках долгим, затухающим отзвуком.

Она уже подводила выпуск к концу, когда взгляд её упал на экран ноутбука, стоявшего сбоку от микрофона. Марта держала его открытым для просмотра почты и сообщений от слушателей. Обычно там мелькали уведомления о донатах или скупые комментарии в чате трансляции. Но сейчас в правом нижнем углу висело новое оповещение. Оно было выделено жирным шрифтом почтовой программы.

Тема письма была пуста.

Отправитель значился как «Анонимный пользователь» с адресом, представлявшим собой бессмысленный набор цифр и букв в домене временной почты.

Марта нахмурилась. Отвлекаться во время записи было дурным тоном, она сама себя за это корила, но пустой заголовок всегда её нервировал. Пустота — это приглашение заглянуть внутрь, а заглядывать в неизвестность, занимаясь её ремеслом, было профессиональным неврозом.

— ...И пока управление внутренних дел ставит на этом деле гриф «приостановлено», — говорила она в микрофон, голос звучал ровно, но кончик курсора мыши уже подрагивал на кнопке «Открыть», — мы с вами знаем: у мертвых нет срока давности. С вами была Марта Громицкая. Услышимся через неделю. И помните: тишина — лучший свидетель.

Она выключила микрофон. Стянула наушники. Волосы, собранные в небрежный пучок, тут же рассыпались по плечам. В наступившей тишине зазвенело в ушах, как это всегда бывает после часа, проведенного под давлением звуковых волн. Илья уже возился в аппаратной, сохраняя треки.

Марта щелкнула мышкой. Письмо раскрылось.

Текста в теле письма не было. Ни одного слова. Ни «здравствуйте», ни «спасибо за выпуск». Только вложение. Файл с ничего не говорящим названием: «Запись_О1.мп3».

— Мусор, — пробормотала Марта вслух, но рука сама потянулась к мышке, чтобы увеличить окно плеера.

Файл весил почти тридцать мегабайт. Для обычного голосового сообщения, записанного на диктофон, это было много. Слишком много. Такой вес обычно говорит о хорошем, студийном качестве или о длительности записи не менее получаса.

В аппаратную вошел Илья. Он был высоким, немного сутулым молодым человеком с вечно сонным взглядом и неопрятной бородой, в которой запутались крошки от съеденного полчаса назад печенья.

— Шеф, все готово. Чистый звук. На финале про тишину я наложил реверберацию, слушается как завещание вампира. Прям жуть. Народ в чате доволен, говорят, ты их сегодня до чертиков напугала.

— Подожди, — Марта подняла палец, не глядя на него. — Тут прислали... что-то.

Она нажала «Воспроизвести».

Первые десять секунд была только тишина. Но не студийная, мертвая тишина, к которой привыкла Марта, а живая. Фонограмма дышала. Был слышен едва уловимый гул ветра и далекий, ритмичный скрип. Казалось, ветер раскачивает что-то тяжелое на ржавых петлях. Затем раздался звук шагов. Шаги были осторожными, но не крадущимися. Так ходит человек, который не хочет шуметь в лесу или в заброшенном здании, но при этом знает дорогу. Под ногами хрустело то ли стекло, то ли гравий.

Марта прибавила громкость. Динамики ноутбука, конечно, были слабоваты для профессионального уха, но и их хватило, чтобы понять — запись велась с очень хорошего, дорогого микрофона. Каждый шорох был объемным, тактильным.

— Илья, сядь, — коротко бросила она.

Илья, почувствовав напряжение в её голосе, придвинул крутящийся стул и сел рядом, заглядывая в экран.

А на записи тем временем раздался голос. Это был мужской баритон, немного уставший, с легкой сипотцой, словно человек недавно проснулся или, наоборот, долго не спал.

— Двадцать шестое октября. Время... — на секунду воцарилось молчание, слышалось только дыхание в микрофон, — время двадцать три часа семнадцать минут. Я на месте. Объект один.

Марта перевела взгляд на Илью. Тот пожал плечами, но в его глазах уже читался интерес. Похоже было на запись наблюдения или на аудиодневник какого-то маргинала.

— Температура воздуха около четырех градусов по Цельсию, — продолжал голос. — Влажность высокая. Идет дождь со снегом. Видимость нулевая. Фонарь почти не берет эту взвесь.

Действительно, на записи слышалось, как капли воды — тяжелые, смешанные с ледяной крупой — барабанят по ткани. Вероятно, по капюшону куртки. Человек двигался дальше. Скрип усилился. К шагам добавилось тяжелое, натужное дыхание. Марта вдруг поймала себя на мысли, что дышит в такт этому звуку, и ей стало не по себе. Она одернула себя.

— Визуальный контакт с объектом установлен, — в голосе говорившего появилась стальная нотка. — Дистанция... метров пятьдесят. Он стоит на месте. Фигура статична. Мне кажется, или он смотрит прямо сюда?

Илья нервно хохотнул.

— Розыгрыш? Ребята с «Могильного радио» балуются? Конкуренты?

— Тише! — шикнула Марта.

На записи человек резко выдохнул. Судя по звуку, он присел или пригнулся. Стало слышно, как часто и гулко бьется его сердце. Нет, это не сердце. Это стук крови в висках, переданный чувствительным микрофоном. Человек боялся. Очень боялся. И страх этот был настоящим, не поддельным. Марта за шесть лет работы с материалами допросов и последними интервью жертв научилась отличать игру от неподдельного ужаса. Игра всегда чуть более экспрессивна. Здесь же была та самая парализующая, животная паника, когда голос падает до шепота, а дыхание становится поверхностным и частым.

— Господи... — прошептал голос в записи. — Оно двинулось. Нет, не двинулось. Оно... оно вытянулось. Тень стала длиннее. Но предметы не отбрасывают тени навстречу свету фонаря.

Звук шагов возобновился, но теперь это были шаги назад. Человек пятился. Марта услышала, как что-то звякнуло — возможно, он задел металлическую арматуру. Запись дрогнула, микрофон потерся о грубую ткань.

— Чёрт, чёрт, чёрт... — забормотал он, и этот отчаянный, бытовой испуг подействовал на Марту сильнее любых криков.

И тут раздался звук. Марта вздрогнула всем телом и инстинктивно дернула штекер наушников из ноутбука, чтобы звук пошел на внешние колонки студийного монитора, стоявшего под потолком. Звук ударил по комнате, отразившись от звукоизоляции.

Это был голос. Второй голос. Но он не принадлежал человеку.

Он раздался не из горла — это было очевидно. Звук пришел словно из земных недр, пропущенный через толщу воды и песка. Низкий, вибрирующий, состоящий из инфразвука, который ухом не воспринимается как слово, но мозгом — как команда. Марта не могла разобрать, что именно произнес этот голос. Он не был русским, не был английским, не был похож ни на один язык, который она когда-либо слышала. Это было похоже на протяжный стон ветра в печной трубе, которому вдруг придали артикуляцию. «Хррр-уууу-гггхх».

Илья зажал уши ладонями. Его лицо побледнело.

— Выруби, Марта, у меня башка сейчас лопнет!

Но Марта не могла пошевелиться. Она смотрела на значок плеера, где бежала секундная дорожка. Человек на записи больше не говорил. Он кричал. Крик перешел в захлебывающийся хрип. Звук удара. Тяжелого, влажного, словно уронили мешок с мокрым бельем на бетонный пол. Затем звук волочения. Что-то тяжелое тащили по гравию. Секунд пять. Десять. Тишина.

Марта почувствовала, как на лбу выступил холодный пот. Руки, лежащие на клавиатуре, дрожали. Ей казалось, что в студии стало холоднее градусов на пять, хотя отопительная батарея под столом грела так, что обычно у неё ныли колени.

Запись продолжалась. Прошло еще двадцать три секунды абсолютной тишины. Ни ветра, ни дождя. Будто выключили звук во всем мире. А затем, когда Марта уже готова была выдохнуть, полагая, что запись окончена, раздался последний звук.