Читать онлайн Юрий Зоркий - Последний потоп

Последний потоп

Роман

Юрий Зоркий

•

Тео

— 110 лет, последний свидетель гибели Феррана, хранитель стиха-пророчества. Ворчун, философ, любитель пирогов с вишней.

•

Мира

— молодая мать, живёт в доме у реки. Просыпается за две минуты до будильника.

•

Лия

— её дочь, 6 лет. Задаёт вопросы, на которые у взрослых нет ответов. Всегда с одноглазым Зайцем.

•

Дан

— муж Миры, водитель грузовика «Хлеб и всё прочее». Никогда не проходит мимо.

•

Рен Ковальд

— 27 лет, оператор беспилотных систем на базе «Сорокопут».

•

Гош

— его напарник. Шутит, когда страшно. Особенно когда страшно.

•

Нора Ветлина

— инженер, создательница Стража; правнучка Тео.

•

Страж (Система)

— искусственный интеллект, созданный предупреждать о наводнениях и ставший машиной войны.

•

Агата

— пекарша Лиоры. Пироги с вишней печёт, когда любит, с капустой — когда сердится.

•

Министр

— коза Агаты. Всё ест, ничего не делает, считает себя самой важной.

•

Матиас

— глава городского совета. Говорит гладко и красиво.

•

Евсей

— учитель физики с дедовским баяном.

•

Ида

— оператор дронов с другой стороны войны.

•

Ворон с белым пером

— немой наблюдатель. Приходит, когда мир кончается.

Когда железо станет думать за людей,

когда огонь начнёт решать, кому дышать,

тогда вода придёт — не мстить, а разбудить,

и небо станет красным, как стыда печать.

Не бойся волн. Бойся сухих сердец.

Ищи высокую землю — и того, кто рядом.

Кто руку врагу подаст в последний час,

тот дождь остановит. Тот и спасёт всех нас.

Эти строчки я помню дольше, чем собственное имя. Мне было шесть, когда я услышал их впервые, и сто десять, когда понял, что они снова нужны.

Люди думают, что старики помнят прошлое. Это неправда. Прошлое помнит стариков. Оно приходит к нам по ночам, садится на край кровати и смотрит, как мы дышим, будто проверяет — живы ли ещё, не пора ли забирать. Ко мне оно приходит каждую ночь уже сто четыре года. Я привык. Иногда даже ставлю ему чашку.

В городке Лиора меня называют по-разному. Дети — дедушкой Тео. Их родители — «тем самым Тео». Пекарша Агата — старым пнём, когда я ворчу, и золотцем, когда я ем её пироги. Глава городского совета — «уважаемым долгожителем» на праздниках и «сумасшедшим» за спиной. Он думает, что я не слышу. Я в сто десять слышу лучше, чем он в пятьдесят, потому что я слушаю, а он только ждёт, когда сам начнёт говорить.

Сумасшедшим меня зовут не просто так. Шестьдесят лет назад я пришёл на площадь с этими стихами и сказал: «Записывайте, пригодится». Тридцать лет назад я пришёл снова. Десять лет назад — опять. Каждый раз меня вежливо выслушивали, давали воды и провожали домой под руку, как провожают человека, который перепутал похороны со свадьбой. Я не обижаюсь. Я бы и сам себе не поверил. Но я видел, как горит небо. А они — нет.

Я родился в Ферране. Сейчас этого города нет ни на одной карте. Если вы найдёте учебник, где он упомянут, там будет одна строчка мелким шрифтом: «разрушен в результате природной катастрофы». Природной. Как будто природа сама решила, просто так, от скуки. Я знаю, что было иначе. Ферран ковал оружие для всех, кто платил. Мой отец был лучшим кузнецом в квартале оружейников. Он делал клинки, которые резали железо, и стволы, которые не перегревались. Он был добрым человеком и очень гордился своей работой. Это самое страшное, что я понял за всю жизнь: добрые люди тоже могут делать то, от чего горит небо. Им просто никто не мешает.

Меня вывела оттуда птица. Чёрный ворон с белым пером на правом крыле. Я шёл за ним по пустой дороге, потому что он садился впереди и ждал, и снова садился, и снова ждал, как ждут маленьких детей. Когда я обернулся, Феррана уже не было. Был свет, а потом вода. Я выжил. Почему — не знаю до сих пор. Ворон не объяснил. Вороны вообще мало объясняют, это у них профессиональное.

Я рассказываю вам это потому, что вчера он вернулся.

Тот же ворон. С тем же белым пером. Вороны, говорят, живут долго, но не сто лет. Я знаю. Я спрашивал у ветеринара. Ветеринар посмотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого спрашивают про бессмертных птиц, и предложил измерить мне давление. Давление у меня, кстати, отличное. Лучше, чем у ветеринара.

Ворон сел на мой подоконник, посмотрел мне в глаза, и я услышал, как внутри меня, где-то под рёбрами, кто-то начал читать стихи. Моим детским голосом.

Это история о том, что было потом. О матери, которая не умела сдаваться. О девочке, которая видела то, чего не видели взрослые. О солдате, который хотел просто отслужить смену. О женщине, которая построила машину, чтобы защитить людей, а машина решила защищать их по-своему. О двух городах, которые не захотели слышать. И о воде.

Но не бойтесь. Это не только история о воде. Это ещё и история о том, как пекарша Агата накормила булкой солдата чужой армии. О том, как шестилетняя девочка уговорила искусственный интеллект остановиться. О козе по имени Министр, которая победила танк. И о том, что люди смеются даже тогда, когда кажется, что смеяться больше нельзя. Особенно тогда.

Я старый. Мне позволено говорить прямо. Смех — это не предательство горя. Смех — это способ сказать горю: ты здесь, я тебя вижу, но я ещё не твой.

Слушайте. Ворон уже сидит на окне. Он не любит ждать.

Лиора просыпалась так, как просыпаются только маленькие городки на склонах: сначала колокольчик на козе соседа, потом скрип ставен, потом запах хлеба из пекарни Агаты, и только потом, где-то к восьми, — люди. Городок лежал на холме, как кошка на тёплой подушке: домики ступеньками спускались к реке Тале, черепичные крыши — рыжие, синие, одна почему-то фиолетовая, потому что хозяин перепутал банки с краской и решил, что так даже веселее. По утрам над рекой стоял туман, и казалось, что город плывёт.

Мира проснулась раньше будильника. Это было её проклятие и её суперсила одновременно. Будильник она ставила на шесть сорок пять, а просыпалась в шесть сорок три, лежала две минуты и ждала, когда он зазвонит, чтобы с чистой совестью его выключить. Дан называл это «спором с техникой» и говорил, что когда-нибудь будильник не выдержит и уволится.

— Он и так держится только из уважения к тебе, — сказал Дан однажды. — Меня бы он давно послал.

Дан спал рядом, раскинув руки, как человек, который упал с большой высоты и решил больше не вставать. Он был водителем грузовика, возил хлеб, лекарства и всякую мелочь из большого города по ту сторону реки — через длинный бетонный мост, который все в Лиоре называли просто Мостом, с большой буквы, потому что другого не было. Дан знал каждую выбоину на этой дороге и каждую придорожную забегаловку, где кофе был хуже, чем у Агаты, но зато наливали больше.

Мира полежала свои две минуты. Будильник зазвонил. Она выключила его с чувством глубокого морального превосходства и пошла будить дочь.

Лие было шесть, и она находилась в том возрасте, когда мир состоит из вопросов, а взрослые существуют для того, чтобы на них отвечать. Желательно быстро и честно, потому что враньё Лия чуяла, как собака чует колбасу.

— Мам, — сказала Лия, не открывая глаз, — а почему утро называется утро?

— Доброе утро, солнышко.

— Это не ответ.

— Это приветствие. Ответ будет после завтрака.

— А если я не буду завтракать, ответа не будет?

— Не будет.

Лия открыла один глаз, оценивающе посмотрела на мать и поняла, что торговаться бесполезно. Она вылезла из-под одеяла, как маленький серьёзный медведь из берлоги, и пошлёпала в ванную, бормоча что-то о том, что в этом доме знания выдают только за кашу.

* * *

Кухня в их доме была крошечной, но с окном на реку. Мира любила это окно больше, чем любую другую часть дома. Когда они с Даном восемь лет назад выбирали жильё, она зашла сюда, увидела Талу, туман, лодку рыбака у старого причала, и сказала: «Берём». Дан спросил: «А ты видела, что крыша течёт?» Она сказала: «Видела. Берём». Крыша течёт до сих пор. Окно того стоит.

Она поставила кашу, включила маленький телевизор на холодильнике — больше для фона, чем для новостей. Дикторша с идеальной причёской говорила что-то ровным голосом, каким говорят о погоде и курсах валют.

«…напряжённость на восточной границе сохраняется. Обе стороны заявляют о готовности к диалогу, однако продолжают стягивать технику к спорным районам. Эксперты призывают не поддаваться панике. По их мнению, речь идёт о демонстрации силы, а не о подготовке к реальному конфликту. О спорте — после рекламы».

Мира помешала кашу. Восточная граница была далеко. Так далеко, что казалась немного выдуманной, как страна из сказки. Где-то там стягивали технику, а здесь, в Лиоре, Агата стягивала тесто, и это было гораздо важнее.

— Мам, а что такое «стягивать технику»? — Лия уже сидела за столом с мокрыми волосами и ложкой наготове.

— Это когда собирают много машин в одно место.

— Зачем?

— Чтобы показать, что их много.

— Кому показать?

— Другим людям, у которых тоже много машин.

Лия задумалась.

— Это как когда Тимка из садика принёс пять машинок, а Ёжик принёс шесть, и они потом подрались, и воспитательница забрала все одиннадцать?

Мира рассмеялась.

— Примерно так.

— А у них есть воспитательница?

Мира открыла рот и закрыла его. Ответа у неё не было. Взрослые иногда понимают, что у мира нет воспитательницы, именно в такие утренние минуты, между кашей и рекламой.

— Ешь, — сказала она. — Ответ про утро после каши.

* * *

Дан вышел на кухню, когда Лия доедала вторую ложку. Он был в рабочей куртке, с ключами от грузовика на пальце, и пах мятной зубной пастой и сном.

— Кто тут у нас ест кашу? — спросил он грозно. — Кто съел мою кашу?

— Я не ела твою кашу! — возмутилась Лия. — Это моя каша!

— Докажи.

— Она в моей тарелке!

— Аргумент слабый, но засчитываю.

Он поцеловал дочь в макушку, жену в щёку, украл со сковородки кусок поджаренного хлеба и сел на табуретку, которая жалобно скрипнула. Табуретка скрипела под ним восемь лет. Мира подозревала, что это у них такой разговор.

— Сегодня долго? — спросила она.

— Два рейса. Утром в город за лекарствами для аптеки, днём обратно с мукой для Агаты. Если на Мосту не будет пробки, к ужину дома.

— На Мосту всегда пробка.

— Значит, к позднему ужину.

Лия подняла голову.

— Пап, а ты повезёшь мой рисунок?

— Какой рисунок?

— Который я тебе вчера дала. Солнце с ногами.

— А, солнце с ногами! — Дан хлопнул себя по лбу. — Конечно. Оно уже висит в кабине. Над рулём. Все водители завидуют. Один дядька на заправке предлагал мне за него двадцать монет.

— И ты не продал?

— За двадцать? Ты что. Это же оригинал.

Лия довольно засопела и вернулась к каше. Мира посмотрела на мужа поверх головы дочери, и он подмигнул ей. Солнце с ногами действительно висело в кабине. Мира видела его вчера вечером: оранжевый круг, две длинные ноги-палочки в красных ботинках и подпись кривыми буквами — «ПАПЕ ЧТОБ НЕ ЗАБЛУДИЛСЯ».

Дан доел хлеб, допил Мирин кофе, потому что свой налить не успел, и встал.

— Всё, я полетел.

— Ты поехал, — поправила Лия. — Ты же не самолёт.

— Я грузовик с крыльями. Просто крылья невидимые.

— Такого не бывает.

— Бывает. Ты просто не смотрела внимательно.

Он вышел. Через минуту за окном заурчал мотор старого грузовика, хлопнула дверца, и машина, переваливаясь на ухабах, покатила вниз по улице к дороге на Мост. Мира смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом у пекарни.

Потом она перевела взгляд на реку. И нахмурилась.