Читать онлайн Валерий Яценко - Последствия не моих решений. Часть 1

Будильник заверещал в 05:20, и я открыл один глаз навстречу бирюзовому свету, который просачивался в щель между шторами. На улице моргала вывеска, кажется, круглосуточного магазина через дорогу, и каждые полторы секунды комната окрашивалась в неестественный, слишком насыщенный оттенок, какого не бывает ни в природе, ни в приличных местах. Я потянулся рукой, нашарил ГП на тумбочке, отключил сигнал. Часы показывали 05:27. Семь минут я лежал как убитый, значит, будильник трезвонил без толку, а я этого даже не запомнил.

Перевернулся на спину, тяжело вздохнул, уставился в потолок, где трещина расползалась от угла, будто кто-то однажды решил, что дому пора стареть, и подал заявку. Закрыл глаза ещё на пять минут. Пообещал себе, что ровно на пять, и, кажется, не соврал — когда снова открыл их, часы показывали 05:34.

Сел на краю кровати. Напротив, у шкафа, висело зеркало в облезлой раме — ещё от прежних жильцов, наверное, я его не покупал. Посмотрел на себя и не узнал. Не в том смысле, что лицо изменилось, а в том, что вид у меня был такой, будто я трое суток разгружал вагоны где-то. Мешки под глазами, серая кожа, которую даже неон не красил, волосы торчком. А ведь лёг я вчера в десять вечера, как приличный человек перед важным днём. Видимо, организм решил, что отдыхать по расписанию — это для слабых.

Собеседование в ДМГ сегодня. Подумал об этом и почувствовал, как где-то в районе желудка неприятно тянет, то ли от голода, то ли от того самого предчувствия, которое накатывает всегда перед тем, как тебе предстоит объяснять незнакомым людям, кто ты такой. Ладно, подумал я, надо вставать, нечего тут сидеть и жалеть себя в зеркале.

Пошёл в ванную. Вода из крана шла сначала ржавая, потом, через пару секунд, нормальная — старая труба, никто чинить не собирался, да я и не жаловался особо, привык. Умылся, почистил зубы, посмотрел ещё раз на себя, уже при нормальном свете лампы над раковиной, — чуть лучше, но до человека мне было ещё далеко.

На кухне было тесно, но мне нравилось. Холодильник и шкафчики тёмно-коричневого дерева, или того, что его имитировало, явно родом из какого-то прошлого века, который у нас в школе толком не проходили — программа обрывалась где-то на том месте, где начиналась неудобная часть истории. Мне нравился этот стиль, старомодный, тяжёлый, без лишних датчиков и сенсорных панелей, как будто кухня ещё помнила времена, когда вещи делались на подольше, чем на пару лет.

Сварил кофе в старой турке — ещё один пережиток. Пах он резко, горько, именно так, как мне нравилось. Пока кофе доходил, достал из шкафчика плитку шоколада, отломил пару долек, закинул в рот и запил всё это кофе, не особо заботясь о последовательности. Завтрак никогда не был моей сильной стороной, если уж быть честным, — мысль о яичнице в такую рань вызывала у меня почти физическое отвращение.

Сиротам везёт нынче, подумал я, оглядывая свою кухню. В наше время иметь отдельную квартиру с ванной и кухней — это почти роскошь, особенно для тех, кто вырос в приюте в Сент-Генте, где на комнату было по шесть коек и один санузел на этаж. Мне досталась эта квартира от государства, по какой-то программе поддержки, название которой я уже и не помнил, да и не хотел помнить. Главное, что углы были мои, и дверь закрывалась на замок, и никто не будил меня по расписанию, кроме меня самого.

Допил кофе, почувствовал на языке ментоловое послевкусие от зубной пасты, смешанное с горечью, и это сочетание было до того неприятным, что я, не раздумывая, полез за сигаретами. Закурил прямо на кухне, у открытой форточки, выдохнул дым в сторону улицы, где туман за окном стоял плотной стеной, подсвеченный снизу той же назойливой вывеской.

Докурил, затушил окурок в блюдце, которое служило мне пепельницей уже года два, и пошёл одеваться. В шкафу висел тёмно-синий костюм-тройка, купленный на распродаже пару недель назад — стоил он, чемтно говоря, не больше, чем нормальный ланч в приличном кафе где-нибудь в Центр-Генте, но сидел хорошо, и мне нравилось, как я в нём выгляжу. Надел белую сорочку, застегнул воротник, посмотрел на галстук, который так и висел на вешалке нетронутым, и решил, что обойдусь без него. Без галстука выглядело строже, честнее что ли, без лишнего пафоса.

Взял с тумбочки ГП, закрепил его на запястье — маленький металический браслет, холодный на ощупь, тут же завибрировал, подключаясь к сети, высветив время и температуру за окном. Плюс три, влажность высокая. Стандартный сентябрь для нашего региона, когда тепло только в ощущениях тех, кто никогда не выходил из Центр-Гента дальше кольцевой.

Постоял с секунду у двери, глядя на свою квартиру — не бог весть что, но моя. Темно-коричневая мебель, зеркало в облезлой раме, блюдце с окурками. Подумал мельком, что, может, сегодняшний день ничего особо не изменит, пройдёт как ообычая среда собеседований, и я вернусь сюда же, в тот же беспорядок, с той же трещиной на потолке. А может, и нет. Было в этом утре что-то, чему я не мог подобрать названия, какое-то смутное ощущение, будто я стою на пороге не квартиры, а чего-то побольше, и что бы ни случилось сегодня в здании ДМГ, обратно я вернусь уже немного другим человеком.

Отогнал эту мысль — слишком рано для философии, слишком рано вообще для чего бы то ни было, кроме как добраться до остановки, не опоздав на транспорт. Взял ключи, выключил свет на кухне, вышел за дверь и запер замок, привычно дёрнув ручку дважды, чтобы убедиться.

* * *

На улице воздух ударил холодом сразу под воротник, туда, где не было галстука и некому было прикрыть шею. Сентябрь в Сент-Генте не притворялся, что он сентябрь где-то ещё, в Центр-Генте, где пелену разгоняют вентиляционные башни и воздух стоит ровный, кондиционированный почти до самой земли. У нас такого не было. У нас смог лежал плотной массой от крыш пятиэтажек до самых облаков, и невозможно было сказать, туман это или выхлоп старой котельной на углу, а скорее всего — и то и другое вперемешку, слипшееся за десятилетия в одну субстанцию, которую даже ветром толком не сдувало. Снизу эту муть подсвечивали рекламные баннеры и вывески ночных ещё не потушенных заведений, и от этого смог приобретал нездоровые оттенки: с одной стороны улицы наливался фиолетовым, с другой — рвался жёлтыми вспышками, будто кто-то плеснул в туман разбавителем и поджёг.

Я поднял воротник пальто, хотя куда там было поднимать, воротник у костюма тройки короткий, декоративный скорее, и от ветра он не спасал никак. Закурил на ходу, прикрывая зажигалку ладонью, затянулся и почувствовал, как горячий дым немного примирил меня с этим утром.

До остановки идти было минут семь, мимо рядов пятиэтажек с нашитыми поверх старого фасада современными модулями — где-то пристроили балкон с солнечными панелями, где-то вывели наружу короб кондиционера, и всё это торчало на домах как заплатки на старом пальто, не скрывающие возраст вещи, а наоборот подчёркивающие его. Мусорные баки у подъездов стояли переполненные, кто-то не донёс пакет и просто бросил его рядом, и теперь по асфальту тянулся мокрый след, размазанный шинами проезжавших машин.

На остановке было людно, как обычно в это время. Народ толпился под навесом с облупленной рекламой какого-то пива, которое уже лет пять как не производили, и топтался, пытаясь согреться, выдыхая пар, смешивавшийся с общим туманом так, что было уже не разобрать, где чьё дыхание. Кто-то жевал бутерброд на ходу, кто-то утыкался в проекцию на внутренней стороне запястья, и по лицу было видно, как бегают зрачки, читая новости или переписку. Полтора часа до центра — это у нас норма, и никто не жаловался вслух, потому что жаловаться было некому: линию метро через Сент-Гент обещали ещё когда я был в приюте, и я подозревал, что обещать будут ещё лет двадцать, пока кто-нибудь не умрёт от старости, так и не дождавшись.

Я встал с краю, чуть в стороне от основной массы, и тут же поймал на себе взгляд — женщина лет пятидесяти в рабочем комбинезоне с логотипом уборочной службы скользнула глазами по моему костюму, задержалась на лацканах, потом на ботинках, и как-то неопределённо хмыкнула, отвернувшись. Рядом парень помоложе, весь увешанный гаджетами, с ГП вживлённым прямо в висок, так что сквозь кожу проступал тонкий светящийся шов, тоже окинул меня взглядом, слегка прищурившись, будто пытался распознать, из какого я времени выпал.

Понимаю их. Стою тут в сорочке и костюме-тройке, без единой нашивки, без единого проводка, торчащего из воротника, без подсветки на манжетах, без ничего, что хотя бы отдалённо намекало на 3025 год. Чистая классика, музейный экспонат, ожившая картинка из учебника истории, тот самый раздел, который у нас в школе быстро пролистывали, потому что дальше шли вопросы, на которые учителя не любили отвечать.

Может, дело было не в костюме вовсе, а в том, что люди на остановках Сент-Гента привыкли видеть друг друга одинаковыми: приглушённые цвета, рабочая одежда, никакой выделки, потому что выделка — это роскошь, а роскошь здесь не водится. А я взял и нарядился, как на похороны или на собственную свадьбу, сам не знаю зачем, вроде бы хотел произвести впечатление на какого-то безликого рекрутера в ДМГ, а получилось, что произвёл впечатление на половину остановки раньше, чем добрался до работы.

Первые несколько минут эти взгляды меня немного царапали, потом я привык, как привыкаешь к мелкому дождю — вроде мокро, но не настолько, чтобы бежать. В конце концов, ну и ладно, пусть смотрят. Может, подумают, что я юрист из центра, заблудившийся в нашем районе, или сын какого-то чиновника, решивший прокатиться по трущобам ради острых ощущений. Правду никто бы всё равно не угадал. Правда была скучнее: костюм стоил как один приличный ланч на распродаже, и я просто хотел хоть раз в жизни выглядеть так, будто меня где-то ждут, а не терпят.

Подошёл шатл, старый, с облезшей рекламной плёнкой на боку, двери открылись с тем же хриплым шипением, что и десять лет назад, когда я впервые ездил на нём из приюта в город на какую-то обязательную медкомиссию. Народ полез внутрь плотной массой, толкаясь привычно, без злобы, просто по необходимости: сидячих мест было вдвое меньше, чем нужно, и каждый, кто успевал сесть, считал это маленькой личной победой. Мне места не хватило, да я особо и не стремился, встал у поручня возле окна, за которым плыл всё тот же туман, всё та же пелена, подсвеченная теперь уже не вывесками, а фарами встречных машин.

В салоне было тепло, даже душно, пахло мокрой тканью и чьим-то утренним кофе из термокружки, и я снова почувствовал на себе взгляды — на этот раз от сидящего рядом парня в рабочей куртке, который разглядывал меня с ленивым любопытством, как разглядывают витрину магазина, в который сам никогда не зайдёшь. Я отвернулся к окну, сделал вид, что меня больше интересует туман за стеклом, чем чужое внимание.

Шатл набирал скорость, насколько это вообще было возможно на разбитой дороге окраины, подпрыгивал на выбоинах, отчего стоящие пассажиры хватались за поручни, а я думал о том, что еду через полтора часа тумана ради кабинета, в котором, может быть, кто-то даже не взглянет на мою фамилию внимательно, а может быть, взглянет так, что лучше бы вообще не ехал. Где-то там, впереди, за этой пеленой, был центр, были высотки, была станция Н-17 и человек по фамилии Херсвог, которого я ещё не видел и даже не представлял, какое у него лицо. А пока была только дорога, туман, чужие взгляды и запах мокрой одежды в тесном салоне автобуса, медленно ползущего в сторону города, которого я не выбирал, но в котором мне суждено было жить, работать и, видимо, однажды столкнуться с тем, от чего все вокруг так старательно отводили глаза.