Читать онлайн Корней Угловский - Позывной «Повезло»: Дорога к своим

Детям войны и их родителям. Тем, кто ждал, и тем, кто дошел. Корней Угловский

Глава 1

Вишневый дым

Августовские яблоки падали в траву с тяжелым, влажным стуком. Земля под деревьями была теплой, пахла прелыми листьями, медом и нагретым за день речным илом. Ярослав поддел носком стоптанного кроссовка пузатую «пепинку», отправил ее в эмалированное ведро и глянул на летнюю кухню. Там, на щербатых кирпичах фундамента, лежал Филимон. Кот растёкся дымчатой полосатой шкурой, свесив толстую лапу, и щурил изумрудные глазищи на закатное солнце.

— Лежишь, гусь лапчатый? — негромко бросил Ярослав, подтягивая съехавшие карго. — А мыши в погребице пешком ходят. Короче, смотри сюда: папка вернется — пайку урежет за прогулы.

Филимон даже ухом не повел, только кончик хвоста лениво шлепнул по кирпичу.

В трех шагах, возле деревянного корыта с дождевой водой, копошилась Ксюха. На ней был толстый, вязаный мамой свитер пыльно-розового цвета — к вечеру заметно тянуло прохладой от лугов, — и бирюзовые вельветовые штанишки, уже перепачканные садовой зеленью. В руке она сжимала старого плюшевого медведя с оторванной пуговицей вместо глаза.

— Ярик, гляди, миська пить пошел! — звонко оповестила она мир.

— Не суй его туда, утопишь, — Ярослав шагнул к сестре, но не успел.

Раздался сочный «плюх». Медведь плюхнулся вовсе не в воду, а прямо в таз со свежесобранной вишней, который мать оставила остывать под навесом перед ночной сменой в районной больнице. Ягоды брызнули темным рубиновым соком. Бурая плюшевая морда моментально пропиталась липкой жижей, а две крупные капли смачно шлепнули Ксюхе прямо на круглую щеку.

Девочка замерла. Нижняя губа ее задрожала, надулась, и над садом разнесся оглушительный, тонкий рев:

— Миська-а-а! Он кро-о-овный стал! Ма-а-ама!

— Тихо, ты! Отставить сирену! — Ярослав метнулся к ней, подхватил медведя за ухо и выдернул из таза. — Щас всё разрулим. Папка говорил — без паники! Смотри, это не кровь, это компот. Мишка просто наелся, поняла?

Ксюха размазала сок по щекам кулачками, оставляя жутковатые алые разводы, и всхлипнула, часто икая:

— Миська… тоже хоцит ам… А ты ругаися…

— Да не ругаюсь я. — Ярослав торопливо вытащил из кармана мятый носовой платок, принялся с остервенением тереть медвежью морду, а потом, вспомнив самое верное средство, запустил пальцы под ворот футболки.

Там, на суровом паракордовом шнурке, висел тяжелый никелированный свисток. Настоящий, армейский. Отец снял его со своего разгрузочного жилета перед тем, как укатить на учения в сторону границы, и надел сыну на шею: «Ты теперь комендант, Яр. Свисток на базе — гарнизон в строю».

Мальчик приложил блестящий металл к губам и дал короткую, негромкую трель.

Ксюха мгновенно замолкла, широко распахнув свои серо-голубые глазенки.

— Слушай приказ по гарнизону! — строго, пытаясь понизить голос до отцовского баска, объявил Ярослав. — Рядовому медведю объявляется помывка. Рядовой Ксении — марш мыть мордаху и есть манную кашу. Кто не спрятался, я не виноват.

Ксюха шмыгнула носом, прижала мокрого вишневого зверя к теплому свитеру и захихикала, переступая маленькими коричневыми ботиночками:

— А миська касу не любит, он с сахалом хоцит.

— С сахаром сделаем, разрулим, — Ярослав спрятал свисток обратно под куртку.

Он уже протянул руку, чтобы подхватить ведро с яблоками, как вдруг Филимон на кирпичах резко подобрался. Ленивая поза сытого кота исчезла за долю секунды. Кот встал на все четыре лапы, вытянул вперед морщинистый нос с рваным ухом и глухо, утробно заурчал. Звук шел из самой глубины его полосатого брюха — низкий, вибрирующий, не сулящий ничего хорошего. Зеленые глаза кота неотрывно буравили пустоту над яблонями, глядя куда-то на юго-восток, в сторону государственной границы.

— Филька, ты чего? Мышь? — шепотом спросил Ярослав.

Ответа не последовало. Зато земля под ногами едва заметно дрогнула. Это не было похоже на гром. С далекого шоссе, из-за невидимых за лесополосой холмов, пришел тяжелый, плотный толчок. Воздух сжался, давя на барабанные перепонки, и в летней кухне тонко, жалобно звякнуло оконное стекло.

Дрозд работал шомполом методично, словно заведенный часовой механизм. Вжик-вжик. Мягкая фланель выходила из канала ствола абсолютно чистой, но напарник все равно придирчиво щурил серые глаза, разглядывая просвет на фоне сосновых лап.

Макс сидел на пустом деревянном ящике из-под цинков с патронами. Пальцы двигались сами по себе, привычно, без щелчков: раз — патрон в шахту магазина, два — пружина проседает под подушечкой большого пальца, три — следующий. Металл патронов калибра пять сорок пять был тусклым, пах сухим оружейным лаком. Макс взвешивал каждый щелчок на ладони, машинально отсеивая гильзы с малейшими вмятинами.

— Чего ты их гладишь, как девок на танцах? — не поворачивая головы, бросил Дрозд. В голосе напарника сквозило сухое, привычное ворчание контуженного человека. — Заводские они. Все полетят, куда пошлешь.

— Заводские в тире стреляют, Серега, — негромко отозвался Макс, загоняя в тридцатку последний патрон. Металлический край мягко клацнул. — А мне осечка не по штату положена. Мне осечку делать нельзя.

Дрозд покосился на разгрузку Макса. Там, на левой стороне, рядом с аптечкой первого эшелона, висела старая армейская фляжка. Краска на ней давно облупилась, обнажив серый алюминий, а по центру гвоздем была выцарапана корявая, уверенная надпись: «Повезло».

— Опять свою жестянку начистил, фартовый? — Дрозд усмехнулся одними глазами, потирая заросшую щетиной челюсть. — Думаешь, если на заборе написано «повезло», так и осколок мимо просвистит? Фаталист ты, Макс. Когда по перекрестку кассетами кроют, там теория вероятности в отпуске.

Макс присоединил магазин к автомату, проверил фиксатор и поднял глаза на товарища. Взгляд у него был тяжелый, карий, намертво сфокусированный.

— Повезло, говоришь? Ну так работаем. Удача, Дрозд, это когда ты башкой крутишь на триста шестьдесят и руки не дрожат, когда предохранитель выключаешь. Это не лотерея с билетиками.

Он провел ладонью по потертому прикладу, и в интонации прорезалась та самая глухая, несгибаемая нота, которую сослуживцы знали слишком хорошо.

— Папа обещал — папа придёт. Понял? Я малому сказал: вернусь к выходным, забор поправим и на Псёл с ночевкой рванем. А слово отца — оно покрепче любого монолита будет. Пока они там сидят и ждут — ни одна тварь, ни одна пуля не имеет права меня тормознуть. Просто не положено. Сдачи не надо.

Дрозд хотел что-то ответить — едкое, солдатское, чтобы сбить нарастающую тяжесть разговора, — но не успел.

Брезентовый полог палатки связистов, стоящей в двадцати метрах под маскировочной сетью, с треском распахнулся. На лесную поляну буквально вывалился капитан-дежурный. Шлема на нем не было, полевая куртка расстегнута, а в руках он сжимал планшет с развернутой штабной картой-километровкой. Лицо офицера было белым, как мел.

— Группа, к оружию! — заорал он, срывая голос в хрип. — Макс, Дрозд, на связь с комбатом!

Макс поднялся с ящика одним слитным движением, уже на ходу вскидывая автомат на плечо:

— Что там, Саня?

Капитан ткнул дрожащим пальцем в карту. По ламинированной бумаге жирными полосами красного фломастера были перечеркнуты пограничные заставы в районе Николаево-Дарьино и Свердликово. Линии рассекали асфальт, уходя клином вперед.

— Прорыв, мужики. Тяжелые пошли, с броней, с колесницей. Связь на ленте легла вся. Колонны режут трассу прямо на Суджу.

В груди Макса что-то сжалось в ледяной, тугой узел. До Садовой улицы, где под старыми яблонями стоял кирпичный дом, оставалось всего сорок километров. И эти сорок километров прямо сейчас превращались в сплошной, нафаршированный сталью ад.

— Мам! Да не слышу я, мам, громче! — Ярослав изо всех сил вдавливал кнопочный телефон в правое ухо.

В динамике что-то неистово свистело, хрипело и взрывалось белым шумом. Сквозь треск помех пробивался далекий, сорванный голос матери:

— …Ярик… сынок… скорая не может выехать… мост перекрыли… Слышишь меня?! Не выходите на улицу! Бери Ксюху и в погреб… Господи, Ярик, немедленно в погребицу, закрывайте люк на…

Слова утонули в противном, длинном писке. На заднем плане, там, в районном центре, отчетливо завыла городская сирена тревоги — тошнотворный, заунывный вой, поднимающийся и падающий волнами.

— Мама! Але! — крикнул мальчик в микрофон.

Щелчок. Экран телефона мигнул тусклым зеленым светом и погас, выдав короткую надпись: «Нет сети».

В этот же миг над крышей дома раздался страшный, выворачивающий душу звук. Это не было похоже на самолет. Казалось, само небо с грохотом разорвали пополам, как кусок ветхого брезента. Реактивный снаряд пропорол сумерки прямо над Садовой улицей — тяжелый, свистящий шлейф пронесся так низко, что на крыше заплясал и со звоном лопнул старый шифер.

Ксюха зажмурилась так сильно, что лицо ее сморщилось, и с беззвучным плачем намертво вцепилась крошечными пальцами в плотную ткань серых брюк Ярослава. Ее всю колотило.

— Там… бабах сердитый… — прошептала она в складки его штанины. — Ярик, папа скоро?..

Филимон, до этого сидевший на пороге, взвизгнул совсем не по-кошачьи, метнулся серой молнией по коридору и с маху втиснулся в пятисантиметровую щель под тяжелым кухонным буфетом. Наружу торчал только кончик судорожно подергивающегося хвоста.

Ярослав сглотнул горькую, липкую слюну. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто, как барабан, но он заставил себя положить руку сестре на затылок, гладя светлые растрепанные косички.

— Короче… смотри сюда, — голос предательски дрогнул, но мальчик тут же стиснул зубы. — Папка говорил — без паники. Это гроза. Поняла? Военная такая гроза. Щас ставни закроем и переждем.

Он осторожно высвободил ногу из ее хватки и шагнул на дощатую веранду.

На улице уже сгустилась ночь, но темноты не было. Вся юго-западная сторона неба — там, где за перелеском начинался въезд в город со стороны автовокзала — полыхала мутным, багрово-ржавым пожаром. Всполохи не гасли; они пульсировали, озаряя силуэты соседских крыш зловещим кровавым светом. Воздух дрожал. Земля под подошвами кроссовок мелко и противно вибрировала, словно где-то под землей ворочался гигантский зверь.

Очередной прилет лег в паре улиц от них. Ударная волна докатилась через секунду: тяжелый, душный пласт воздуха ударил в грудь, выбивая дух. Деревянный штакетник палисадника с сухим треском надломился, калитка с грохотом распахнулась настежь, и в уютный, пахнущий яблоками двор хлынул чужой, удушливый смрад — запах паленой резины, растертого в пыль кирпича и едкого порохового дыма.

А прямо над верхушками старых яблонь, шипя и разбрасывая ядовито-зеленые искры, медленно поползла в черное небо чужая сигнальная ракета. На секунду сад залило мертвенным, фосфорным светом, высветив каждую ветку, каждую трещину на заборе. Филимон под шкафом завыл на одной ноте, а Ярослав, похолодев, понял: их улица больше не была тылом.

Глава 2

Дрожь земли

Зеленая ракета еще шипела в зените, когда огород за домом вздыбился черными фонтанами. Четыре мины легли в шахматном порядке прямо по маминым помидорным шпалерам. Земля взревела, выплевывая на траву ошметки ботвы и комья жирного чернозема, а следом по крыше хлестнуло осколками. Старый шифер лопался с сухим звоном, будто гигантская невидимая коса секла железобетон; острые серые пластины, свистя и срезая ветви, летели веером прямо в яблони, сбивая на лету недозрелую антоновку.