Читать онлайн Татьяна Серякова - Право на туман

Сигнал будильника на телефоне вернул Александру из забытья. Вибрация мягко прошлась по подушке, и рука сама, почти во сне, нащупала экран и остановила звук быстрым нажатием.

4:30.

Саша прислушалась, не открывая глаз. Раскатистый, ровный храп отца, доносившийся из соседней комнаты, коснулся её ушей благословенной музыкой. Этот звук, всегда раздражавший её по утрам, сегодня служил верным знаком к незаметному побегу.

«Спят. Надеюсь, успею, — подумала она. — А вот дождя не слышно. Кончился. Значит, он придёт. Сегодня обязательно придёт! Потому что вечером моросило… Но он не будет ждать. Надо поторопиться», — тревожно проносилось в голове.

Саша открыла глаза и обвела взглядом комнату. Свет от усталого уличного фонаря вяло сочился сквозь неплотно сдвинутые шторы, выхватывая из темноты очертания мебели.

На стуле — большая холщовая сумка. Необходимые вещи внутри. Этюдник, старый верный друг, прислонён к двери. Всё на месте и ждёт своего часа. Она мысленно проверила то, что приготовила с вечера. Кофта — в коридоре. Не забыть бы. Дверные петли больше не скрипят — смазала заранее. Балетки спрятаны на веранде, за ящиком. Всё готово. Пора.

Девушка села на край кровати.

«Может, не сто́ит? Вдруг узнают? — словно лезвием полоснуло по её расчётливым мыслям. — Что за дурацкая черта?! Опять сомнения! Да пусть узнают! Главное — сейчас незаметно улизнуть. А там будь что будет».

Палец правой ноги коснулся прохладного пола, сметая тем самым последние крохи неуверенности. Александра решительно скинула одеяло и опустила вторую ногу. Джинсовые шорты и свободная футболка — всё это уже было на ней с вечера. Саша ловко замотала длинные чёрные кудри в пучок и зафиксировала резинкой, стянутой с запястья. Готово!

Девушка, боясь нарушить тишину, медленно поднялась, перекинула через плечо сумку, подхватила этюдник и выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Дачный домик был скромным, но уютным. Здесь Саша обожала бывать летом — подальше от городской суеты, тяжёлого воздуха, нескончаемого потока машин на пыльных улицах и сложных соседей по лестничной площадке. К счастью для Саши, в доме не было ни скрипучих половиц, ни второго этажа — идеальные условия для незаметных побегов. Оставалось лишь миновать спальню родителей и небольшую гостиную.

Двигалась она бесшумно, походкой лазутчика, но с осанкой балерины. Сказывались годы маминых напоминаний: «Не сутулься, плечи разверни, живот втяни».

Осторожно, на цыпочках, она преодолела первый рубеж — комнату родителей. Лишь на секунду замерла у приоткрытой двери: храп отца сбился, когда он повернулся на бок. Но как только дыхание снова стало ровным и мерным, Саша двинулась дальше.

Ей казалось: сокращая расстояние между собой и тем, к чему так спешила, она шаг за шагом вырывала своё право на него. С каждым движением она будто отвоёвывала свою свободу.

По гостиной она кралась уже чуть смелее, но всё равно ощущала себя преступницей. Для девушки, которую всегда учили жить по правилам, это чувство было странным и непривычным.

Сейчас Саша шла наперекор — возможно, впервые в жизни. Чего, казалось бы, такого: сбежать под утро от родителей на час-полтора?

Просто. Ясно. Но только не для Александры. Нарушать запреты было не по её части. Именно поэтому сердце бешено колотилось, а руки дрожали.

У Саши не было привычки уходить из дома, не предупредив. И рисовать она старалась в тайне — пока мама с папой были на работе, чтобы не видеть пренебрежительный взгляд отца поверх очков. Или маму: как она закатывает глаза, цокает языком и глубоко вздыхает — будто специально, чтобы показать своё недовольство. И не слышать это их постоянное: «А ты всё рисуешь… Никак не перестанешь этой ерундой заниматься…»

Поэтому, когда девушка слышала звук подъезжавшей к дому машины или поворот ключа в замочной скважине, быстро закрывала краски, прятала этюдник в шкаф подальше от родительских глаз и делала вид, что во время их отсутствия читала.

Тем временем Саша незаметно подошла к двери. Вот он — выход. Оставалось только переступить порог, и свобода…

«Щёлк!» — разнеслось по коридору.

Тише и не получилось бы — она знала.

Откуда-то взялся Мотя — старый рыжий кот. Мурлыкая, он стал тереться о щиколотку хозяйки, а хвост, словно змея, обвился вокруг её ноги и защекотал коленку.

«Вот вечный ты предатель. Всегда лезешь, когда не надо. Всё просчитала, кроме тебя», — с досадой подумала Саша.

— Уйди. Не мешай! — не удержавшись, шикнула она и отпихнула кота ногой.

Тот, подчинившись, вальяжно отправился на место. А Саша быстро скрылась за дверью.

Снаружи, на открытой веранде, она громко выдохнула. Вот оно — «отлегло от сердца». Прочувствованное каждой клеточкой физическое облегчение. Теперь её никто не остановит. Нужно только отойти подальше от окон дома.

Даже воздух снаружи казался другим — лёгким, свободным. Его освежающая прохлада тут же напомнила Саше: кофта! Забыла. В коридоре на вешалке.

Эх, Мотя!

Но возвращаться сейчас грозило провалом, и девушка, злясь на свою забывчивость, решила идти так, без кофты. Не важно. Важно другое…

Мокрые от утренней влаги балетки противно хлюпали. По рукам побежали мурашки. Саша поправила сумку, обеими руками прижала этюдник к груди и пошла быстрее, стараясь не обращать внимания на все мелкие неприятности.

Она не переживала, что папа проснётся. Она знала: он спит крепко, особенно под утро. Но вот мама… Мама, скорее всего, заметит отсутствие дочери раньше, чем та успеет вернуться.

Ну и пусть!

Мама и правда заметила. Её чуткий материнский сон, даже спустя пятнадцать лет с момента появления на свет единственного ребёнка, прерывался от любого постороннего звука — будто срабатывал невидимый щелчок где-то в глубине подсознания.

Что разбудило её на этот раз? Может, Сашина возня у выхода. Может, звук замка. А может, и не звук вовсе, а просто малейшее изменение тишины, движение воздуха или само ощущение, что дочь уходит.

Кто знает?

Странно, но мама не обращала внимания на храп своего мужа. Она приспособилась к нему за столько лет. Для неё он стал естественным, хотя и напоминал раскаты грома. Под эти звуки она могла засыпать и спать спокойно всю ночь. Но здесь совсем другое…

Анна Владимировна не спеша поднялась с кровати, тихо подошла к комнате дочери и заглянула внутрь. Не показалось. Сашенька ушла.

Глубоко вздохнув, она решила пойти в кухню, чтобы приготовить кофе. Какой теперь сон?

Нет, она не беспокоилась за дочь. Она знала, где та может быть. В голове уже давно занозой застряло другое: «Мы лишаем нашу дочь права выбирать!» И эту занозу ей никак не удавалось вытащить.

Анна Владимировна медленно, почти бессознательно насыпала кофе в турку, включила плиту… Руки делали своё дело, а мысли были далеко.

«Но это же для неё… Во благо…» — успокаивала она себя. А всё равно было больно. Она знала: одержимость её дочки просто так не пройдёт. С годами эта страсть к художеству будет только набирать силу. Огонёк в душе будет лишь сильнее разгораться от их запретов, превращаясь в пламя. Она знала это по себе…

А её Сашенька тем временем с упорством пробиралась к берегу пруда. Вредная трава хлестала её по икрам, оставляя мокрые полосы. Острые ветки надоедливо цеплялись за волосы. Холод забирался под футболку и кусал спину ледяными зубами. Но она старалась этого не замечать. Шла, как заворожённая.

Она торопилась. Хотела прийти до его появления, чтобы успеть подготовиться. Суета была ей чужда — только размеренность, только порядок. Странная черта для художницы. Но такая уж она была.

Саша вышла к пруду, когда ещё не все звёзды погасли. Небо оставалось тёмным и глубоким, лишь на востоке занималась бледная, робкая заря — едва заметная светлая полоска у самого горизонта.

Успела. Его ещё нет.

Вот камень — постоянный зритель и вечный хранитель этого дивного места. Огромный, шершавый, обычно тёплый и ласковый. Всегда свой, родной. Но сидеть на нём сегодня Саша не решилась — слишком сырой и холодный. Вместо этого она поставила на камень этюдник, а сама собралась работать на коленях.

Расстегнула сумку, достала планшет с натянутой бумагой и вставила его в этюдник, закрепив клипсами по углам. Внутри, в пластиковом пенале, лежали её любимые «Белые ночи» — двадцать четыре кюветы с акварелью. Краски были почти новыми, только самые ходовые цвета — ультрамарин и сиена жжёная — заметно поубавились.

Следом за красками юная художница достала баночку с водой, кисти разных размеров, старенькую палитру, тряпочку. Всё разложила рядом на плоской стороне камня — так, чтобы было под рукой.

Саша выпрямилась и стала ждать. Лёгкая дымка невесомым покрывалом едва касалась поверхности воды.

Холод уже не казался таким злым — она разогрелась от хлопот. Только пальцы всё равно мёрзли. Она подышала на них, растёрла и сцепила ладони, стараясь согреть.

Небо на востоке вдруг начало светлеть. Медленно, неохотно, словно кто-то невидимый поднимал тяжёлый бархатный занавес. Звёзды погасли одна за другой. И в этот момент ожил он. Тот, ради которого Александра проснулась среди ночи, бежала в тайне от родителей и мёрзла сейчас тоже ради него.

Туман…

Он поднимался из воды не спеша, величественно — как огромное белое существо, которое спало на дне пруда и наконец проснулось. Клубы молочного пара выползали из камышей, из низин, из каждой ложбинки. Они стелились по воде, перекатывались, переливались, словно живые.

Саша замерла, затаив дыхание.

Туман обволакивал деревья, делая их призрачными. Он прятал дальний берег, превращая пруд в бесконечное молочное море. Он поднималься к небу и там, наверху, смешивался с первыми розовыми лучами, окрашиваясь в нежные тона — от жемчужно-серого до бледно-сиреневого.

Это было не явление природы.

Это было чудо.

И оно было её.

Солнце ещё не показалось из-за горизонта, но его свет уже пробился сквозь туман. Тонкий, робкий золотой палец коснулся воды — и всё преобразилось.

Туман загорелся. Нет, не огнём — светом. Каждая мельчайшая капелька засветилась изнутри. Миллиарды крошечных бриллиантов повисли в воздухе, переливаясь, мерцая, дрожа. Туман стал розовым у горизонта, золотым у воды и лиловым в низинах.

«Скорее», — опомнилась Саша, опускаясь на колени перед этюдником.

Она схватила палитру, кисть. Пальцы не слушались. Они дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

«Спокойно, — приказала она себе. — Я всё успею. У меня получится».

Саша медленно выдохнула, смочила кисть и начала…

Она не рисовала туман. Она отпускала пойманное мгновение на бумагу. Вода тянула краску за собой, растекалась, смешивалась, создавая причудливые разводы. Девушка почти не управляла кистью, а только задавала направление. Всё остальное делал сам туман.

Сначала — бледная голубоватая дымка у горизонта. Чуть ниже — сероватые тени. Затем — розовый отблеск там, где луч коснулся воды.

Александра торопилась. Боялась не успеть. Боялась, что всё это исчезнет, растает, как утренний сон.

Вдруг из молока возникло неясное пятно — сначала тень, затем фигура, потом человек. Старик в телогрейке, с удочкой, складным стульчиком и ржавым ведром. Он приближался медленно, сапоги шлёпали по мокрой траве. Заметив девушку, он остановился. На лице мелькнуло удивление — не ожидал встретить кого-то в такую рань. Помедлив, рыбак разложил стульчик в нескольких шагах от увлечённой художницы, и тот жалобно скрипнул под ним.