Предел тишины - страница 5

Я открыл дверь. Не сразу — сначала снял цепочку.

— Вы Метростроев? — спросил мужчина. Голос тихий, без интонации.

— Да. Кто вы?

— Моя фамилия Нестеров. Александр Игоревич. Я бывший коллега Виктора Романовича Грача.

Дождь шумел за его спиной. Стекла на площадке не было — ветер задувал капли прямо на бетонный пол.

— И что вам нужно?

— Поговорить. О кассете.

Я стоял и смотрел на него. Соседская дверь оставалась закрытой. Лампочка над площадкой мигала — прямо как в коридоре управления.

— Откуда вы знаете, где я живу?

— Я знаю о вас многое, Иван. Я знаю, что вы перевелись из Омска. Знаю, что вы раскрыли серию убийств, которая висела двадцать два года. Знаю, что вы не пьёте. Знаю, что у вас пёс по кличке Уголёк и невеста по имени Вероника. И я знаю, что сегодня утром вы открыли пустой ящик в хранилище.

Я молчал.

— Виктор Романович просил меня найти вас. Он хочет встретиться.

— Где он?

— Этого я пока не скажу. Сначала — разговор.

Я посмотрел на него ещё раз. Нестеров. Александр Игоревич. Бывший коллега. Возраст — чуть за пятьдесят пять, значит, работал с Грачом ещё в нулевых. Сейчас, судя по выправке, либо на пенсии, либо в частной структуре. Нервным не выглядел. Смотрел прямо, но без вызова.

— Заходите, — сказал я.

— Иван... — Вероника стояла в дверях кухни. Я обернулся. Она смотрела на Нестерова, и в её глазах было то, что я редко видел, — тревога. Не за себя. За меня.

— Всё нормально, — сказал я. — Мы поговорим на кухне.

Нестеров кивнул, переступил порог. Уголёк подошёл ближе, обнюхал его ботинки. Не зарычал. Просто отошёл обратно к коврику — но остался настороже.

Вероника взяла Алису и ушла в детскую. Дверь закрылась.

Мы сели на кухне. Я — на своё место, спиной к окну. Нестеров — напротив, там, где сидела Вероника. Он оглядел кухню — часы, рисунки на холодильнике, ноутбук экраном к стене. Ничего не сказал.

— Чай? — спросил я.

— Нет, спасибо.

— Тогда говорите.

Нестеров снял очки. Протёр. Снова надел.

— Виктор Романович не убивал эту женщину. Но он знает, кто убил. И знает, почему убийцу не нашли. Десять лет он молчал. Теперь хочет говорить.

— Почему сейчас?

— Потому что у него рак. Четвёртая стадия. Месяц, может — два.

Я вспомнил слова «Ауры». «Вероятность того, что Грач намеренно выманивает вас на контакт, — 62 процента». Вот оно. Старик умирает. И хочет исповедаться. Но исповедаться не священнику — другому оперу. Тому, кто поймёт.

— Почему я? — спросил я.

— Потому что вы чужой в Новосибирске. Вы не связаны ни с кем из старых. Вы не обязаны никому из тех, кто здесь работал. И вы, — он помолчал, подбирая слово, — вы не боитесь.

— Откуда вы знаете?

— Я читал ваше дело. Омское.

Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. Холодно, туго. Моё омское дело. Которое, по идее, никто не мог читать без специального допуска.

— У вас есть допуск?

— Уже нет. Но остались друзья.

— Зачем Грачу я? Кроме того, что я чужой.

Нестеров посмотрел на часы. Потом на меня.

— Потому что убийца Елены Стрельниковой — сын человека, который сейчас занимает должность в Генпрокуратуре. Того самого человека, который в январе четырнадцатого запрашивал материалы дела. Чтобы убедиться, что имя сына нигде не всплывёт.

Вот оно. Москва. Январь четырнадцатого. Запрос материалов. Кто-то из Генпрокуратуры прикрыл убийцу. Своего сына.

— Фамилия? — спросил я.

— Этого я не скажу. Это скажет Виктор Романович. Лично. Завтра.

— Где?

Назад Вперед