Прощеный день - страница 3

– Что-то кошка умывается, – тихо говорит бабушка.

– Чего? – отзывается с кровати дедушка.

– Какой ты, отец, стал глухой! Кошка, мол, умывается. Должно быть, гостей чует: придут вечером прощаться.

– И охота тебе, мать, всякие пустяки примечать. Займись лучше блинами.

– Займись, займись… – ворчит вполголоса бабушка. – Вот она пошла и пропала, теперь жди ее, провалилась, совсем провалилась…

– Кто провалился? – спрашивает дедушка.

– Марья, говорю.

– Куда провалилась? неужто в подвал? ай-ай-ай!

– Эхма, – совсем сердится бабушка. – Марья пропала, а он – в подвал!

– Да она, видно, опять забралась на печь и спит себе. Ха-ха-ха, – благодушно хохочет дедушка, – молодец баба! Чем бы муку нести, а она на печь завалилась…

– Тебе смех, – обидчиво говорит бабушка, – а как блины будут плохи, небось брови надвинешь.

– Это чтобы ты не зазнавалась. Вашей сестре только дай поблажку! У нас в семинарии ректор Арсений говаривал: «Жену люби, а все-таки давай ей знать, что ты больше ея». Вот как!

– «Больше ея», – передразнивает бабушка, скрививши рот. – Ты, видно, только это и упомнил из семинарии, – начинает она сама подзадоривать.

– «Не создан бысть муж жены ради, но жена мужа ради», – наставительным тоном говорит дедушка.

– Эх, только бы нынче не Прощеный день, а то проучила бы я тебя с твоим Арсением, оставила бы я тебя без блинов… Вот тогда и разбирай, кто больше, кто меньше. – Бабушке самой становится смешно, и она заливается беззвучным хохотом, трясясь всем телом, кашляя и утирая выступившие от смеха слезы.

– Ох, Господи, согрешишь с этими бабами, – говорит дедушка и с кряхтеньем начинает вставать с постели.

Бабушка опять стучит в стену, за стеной опять кто-то прыгает сверху, опять в сенях пищат и стонут двери. В горнице появляется Марья.

– Где же мука? – спрашивает бабушка.

– Какая мука? – с недоумением спрашивает Марья.

Бабушка, не произнося ни слова, укоризненно качает головой. Марья отчаянно зевает и, точно встряхнувшись, припоминает.

– О, мука-то?.. мука в кухне. Как вы давеча сказали, так я и принесла ее из чулана.

– Да ведь я тебе сюда велела принести, а ты взяла да завалилась опять спать!

– Спать? Что вы, матушка! Я, почитай, всю ночь-то ноченскую не спала, а вы – спать! Задремлю-задремлю, опять проснусь, опять проснусь… Душит меня, душит, подкатывает под сердце; страх меня одолевает. Вот слышу-слышу: кто-то по сеням ходит – сам кашляет: кха! кха! А то будто к воротам на тройках подъехали, с колокольцами, с бубенцами, тпру!.. Всю я ноченьку, милые мои, так промаялась.

– Это у тебя от блинов, – замечает дедушка.

– Ох, баба, что мне с тобой делать! – глубоко вздыхает бабушка. – Ну, давай муку!

Кухарка, совсем уже вышедшая из сонного состояния, бросается в кухню и сейчас же возвращается, держа в руках совок с мукой.

– Ну-ка, свети сюда, – говорит бабушка, наклоняясь к блинам. Марья правой рукой подняла лампу над квашней, а в левую взяла совок. Бабушка захватила с совка полные пригоршни муки. – Господи Иисусе Христе, – шепчет бабушка и осторожно опускает пригоршни в квашню; оттуда поднимается мучная пыль. – Господи Иисусе Христе, – снова шепчет бабушка и, вооружившись маленькой лопаткой, умелой рукой начинает мешать тесто. Левой рукой она придерживает верх лопатки, а правой кружит лопаткой в квашне; потом переменяет руки и начинает взбалтывать тесто, звучно шлепая по нем лопаткой. Даже кошка перестала умываться и, принявши покойную позу, стала наблюдать за действиями бабушки. Бабушка почему-то обращает внимание на кошку: – Ты чего глядишь? брысь!