Прощеный день - страница 4

Кошка тихо поднялась на ноги, выгнула спину, лениво потянулась и, мягко спрыгнувши на пол, беззвучно пошла в прихожую. Но вскоре она опять пришла, вспрыгнула на лежанку и уселась на прежнем месте. У Марьи опять начинают слипаться глаза, рука с лампой опускается, лампа наклонилась набок, из совка посыпалась мука.

– Марья, ты опять спишь? – строго окликает ее бабушка. – Ты мне керосину нальешь в блины.

Марья вздрагивает всем телом, откашливается, отвернувшись в сторону, чтобы показать, что она вовсе не дремала, и, нахмуривши брови, сосредоточенно глядит в кадку с тестом.

Блины наконец приведены в надлежащий порядок. Бабушка пальцем очистила тесто с конца лопатки, передала ее Марье, перекрестила кадку, обвязала, укрыла ее и подвинула на теплое место лежанки. Марья ушла в кухню. Бабушка села на сундук и опять погрузилась в какие-то размышления. Потом она зевнула, оправила под платком волосы и тихо заговорила, как будто сама с собой:

– Мне тоже всю ночь сны снились. Вот будто куда-то все еду, еду… то на лошадях, то на пароме через реку… Вот тянем – а народу много, – тянем канат, все измучились, а паром ни с места… Потом… потом… что бишь потом? а-а-а, – бабушка зевает, – потом все спуталось. И уж будто принесла я с речки холсты и хочу их расстелить в саду, на траве. Стелю я, а откуда ни возьмись дьячиха Мартыновна, и давай у меня их вырывать. Я стелю, а она вырывает, я стелю, а она вырывает… Ох, Господи, грехи наши тяжкие! – вздыхает бабушка. – Зимняя ночь-то тянется точно год, сколько разных снов перевидаешь… И к чему все это?

– Холсты видеть, маменька, это к дороге, дорога предстоит, – говорит из соседней комнаты за перегородкой моя мать.

– Вот придет пост – и сны перестанешь видеть, – говорит дедушка, сидя на постели. Молчание. – А я, – продолжает дедушка, – видел во сне преосвященного Гавриила… Приехал он на Выселки, а я – благочинный, и будто опоздал… И никак я не могу надеть камилавку: хочу-хочу надеть, а она не лезет… А владыка и говорит мне – таково серьезно говорит: «Что же ты, отец благочинный, опоздал?» – Дедушка когда передает слова архиереев, то говорит величественно, с важностью и на «о». – Так у меня мороз по коже и пошел.

– Ну, отец, ты только и видишь во сне, что архиереев, – говорит бабушка.

– А ты все дьячиху да холсты, – смеется дедушка.

Кряхтя и шепча молитву, дедушка топчется по комнате, тяжело передвигая ноги в валяных сапогах, роется в углу, где навешано платье, лазит в карманы, говоря иногда вслух: «Нет, не то, не то», – потом идет умываться: он громко отфыркивается, плещет водой, шлепая по лицу, кашляет.

– Ну, ты, мать, прости меня… Мы с тобой много лишнего наболтали и нагрешили, а мне служить… – говорит он, утираясь полотенцем и тщательно протирая между пальцами.

– Бог тебя простит, – кротко говорит бабушка, – ты меня прости.

Дедушка зажигает свечу. Свеча плохо разгорается, и дедушка тихо поднимает ее и опускает, потом, защитивши огонь левой рукой, направляется в зал. Половицы скрипят под ним.

– Э-ге-ге, – слышно оттуда, – три… четыре… половина пятого! А вот Ивана-то все и нет… все и нет… Господи, прости и помилуй меня грешного!..

Дедушка зажигает лампадку и приготовляется читать правило. В зале в переднем углу у нас – большая икона Спасителя на полотне. Пред Спасителем стоит на столе чаша с вином, в левой руке Он держит хлеб, а правую поднял для благословения. Глаза Спасителя устремлены к небу. Я люблю глядеть на эту икону, когда по вечерам, под праздники, она освещена лампадой. Сидишь себе на диване в темном углу, и никто тебя не видит и не слышит. Один Спаситель все видит и все слышит, и приятно это, что Он все видит и все слышит. Вот на колокольне сторож редко и протяжно прозвонил часы. Мирно и тихо в комнате, при мерцании лампады пред Спасителем; мирно и тихо там, откуда донеслись звуки колокола, – на колокольне: мирно и тихо теперь и в самой церкви, наполненной темнотой и священной тишиной.