Протокол Единства - страница 5

Сначала люди не поняли. Стояли, смотрели на табло, где горело «ОЖИДАЙТЕ», и ждали. Потом кто-то начал кричать. Потом кто-то побежал к выходу. Потом побежали все.

Андрей не побежал. Он стоял у колонны, прижав к груди рюкзак, и смотрел, как толпа поднимается по лестнице, как люди толкаются, падают, как кто-то кричит, что его ребёнка давят, и никто не останавливается. Он думал о дочери. Она была дома, одна, и обещала не выходить, пока он не вернётся. Он обещал принести хлеб.

Теперь он стоял на станции, которую закрыли, и не знал, выйдет ли он отсюда.

Через час люди вернулись. Тех, кто пытался прорваться через вход, военные оттеснили назад. Кто-то рассказывал, что стреляли в воздух. Кто-то – что стреляли в людей. Андрей не знал, чему верить. Он видел только лица тех, кто возвращался – злые, испуганные, с красными глазами, с разбитыми губами.

– Не пускают, – сказал мужчина в промасленной куртке, садясь на скамейку рядом с Андреем. – Говорят, карантин. В городе чума, или что-то вроде того. Никого не выпускают.

– Чума? – переспросил Андрей. Слово звучало старомодно, как из учебника истории.

– А я почём знаю? – мужчина достал пачку сигарет, закурил. Дым был сизым, едким, и в тусклом свете казалось, что он застывает в воздухе, не рассеиваясь. – Говорят, кто вышел из метро, тот уже не вернётся. Там военные оцепление сделали. Вокруг всего квартала. Никто не выходит.

Андрей сжал лямки рюкзака. Три буханки хлеба. Дома ждала дочь. Тринадцать лет, она умела готовить, умела топить печь, умела ждать. Но не умела быть одна, когда вокруг закрывают метро и стреляют в людей.

– Надо выходить, – сказал он.

– Пробуй, – мужчина выпустил дым. – Я уже пробовал. У них автоматы. Они не шутят.

К вечеру на станции собралось больше сотни человек. Кто-то сидел на скамейках, кто-то на полу, кто-то ходил по перрону взад-вперёд, как зверь в клетке. Воздух стал тяжёлым, спёртым, пахло потом, сигаретами, мочой из углов, куда люди ходили, потому что туалеты не работали, а терпеть было невмочь.

Девушка в медицинской маске, которая спустилась на станцию ещё утром и всё это время сидела в углу, закрыв лицо руками, вдруг встала и пошла к выходу. Она шла медленно, как сомнамбула, и люди расступались перед ней, потому что в её глазах было что-то, от чего хотелось отвести взгляд.

– Не ходи, – сказал кто-то. – Они не пустят.

Она не ответила. Пошла вверх по лестнице, и через минуту сверху донёсся голос, усиленный мегафоном: «Стоять! Нарушение карантина карается применением силы!»

Девушка не остановилась. Или остановилась, но её не было видно. Потом хлопнул выстрел. Один. Потом тишина.

Люди на перроне замерли. Кто-то заплакал. Кто-то закричал, что это звери, что они не имеют права, что надо выходить всем, что вчетвером, что вдесятером. Но никто не двинулся. Они стояли и смотрели на лестницу, откуда не спускался никто.

Андрей сел на пол, прислонившись спиной к колонне. Закрыл глаза. Представил дочь. Она сидит на кухне, смотрит в окно, ждёт. На столе стоит тарелка, чистая, потому что есть нечего. Она ждёт его с хлебом. Она не знает, что он здесь, внизу, что не может выйти, что не знает, выйдет ли когда-нибудь.

Он открыл глаза. Посмотрел на людей вокруг. Они сидели, лежали, стояли. У некоторых уже не было сил говорить. У некоторых не было сил даже плакать.

– У кого есть вода? – спросил он громко, так, чтобы слышали все. – Вода. Еда. Если есть, надо собрать. Разделить.