Читать онлайн Альтер М. - Протокол утешения

Дождь колотил по стеклу с той особой, безысходной методичностью, какая бывает только в конце октября, когда небо окончательно забывает, как выглядит солнце. Вера сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела, как капли собираются в кривые дорожки, сливаются, разбегаются, словно пытаются сбежать от чего-то, но неизменно скатываются вниз, в темноту за подоконником. Часы в углу комнаты отсчитывали время с механическим равнодушием: половина девятого вечера. Ещё один вечер. Ещё одна ночь впереди.

Три месяца, две недели и четыре дня. Именно столько прошло с того утра, когда мир переломился пополам и одна половина рухнула в небытие, утянув за собой всё, ради чего стоило дышать. Вера больше не плакала — слёзы кончились ещё в сентябре, оставив после себя сухую, выжженную пустыню где-то внутри. Иногда она даже пугалась этого: неужели так быстро можно исчерпать целый океан горя? Или она просто высохла, превратилась в мумию, которая по инерции выполняет механические действия — встать, одеться, съесть что-то безвкусное, ответить на звонок, снова лечь.

На журнальном столике, придавленная кружкой с остывшим чаем, лежала сложенная вчетверо газета. Местный еженедельник, который Вера машинально вынула из почтового ящика и так же машинально пролистала, не вчитываясь. Но один заголовок зацепился за край сознания и теперь не отпускал. «НОВОЕ СЛОВО В ПСИХОТЕРАПИИ: РОБОТ, КОТОРЫЙ ПОНИМАЕТ ВАШЕ ГОРЕ». Ниже шёл подзаголовок помельче: «Клиника „Анима“ приглашает на сеансы „Эгиды“ — разработки, меняющей представление о помощи при утрате».

Вера протянула руку и взяла газету. Бумага была дешёвая, рыхлая, типографская краска пахла сыростью. Она пробежала глазами первые строки. «Согласно данным Министерства здравоохранения, более сорока процентов людей, переживших тяжёлую утрату, нуждаются в специализированной терапии, но не получают её по разным причинам: нехватка психологов, высокая стоимость услуг, предубеждение против традиционной психотерапии. Новая разработка компании „Анима Технолоджис“ — терапевтический комплекс „Эгида“ — призвана решить эту проблему...»

Она перевернула страницу. Там помещалась большая цветная фотография: светлая комната, напоминающая не то больничный кабинет, не то номер дорогого отеля, и в центре — кресло, над которым нависало что-то вроде полупрозрачного купола, усеянного крошечными огоньками. Ниже шёл снимок главного конструктора — мужчины с аскетичным лицом и внимательными глазами, седыми висками и безупречно белым халатом. Подпись под фотографией гласила: «Доктор Глеб Николаевич Соболев, руководитель проекта „Эгида“. „Мы создали не машину, — говорит он. — Мы создали собеседника, который никогда не устаёт, никогда не осуждает и понимает боль так, как не способен понять ни один живой человек“».

— Понимает боль, — прошептала Вера беззвучно. — Интересно, откуда?

Она отложила газету и снова уставилась в окно. Три месяца, две недели и четыре дня. Алиса. Алёнка. Её девочка. Её единственная, вымоленная, выстраданная, рождённая с таким трудом, что врачи потом говорили: «Вы везучая, Вера Андреевна, очень везучая». Везучая. До того августовского дня, когда школьный автобус, возвращавшийся с летней экскурсии, на скользкой трассе вылетел на встречную полосу. Двадцать три ребёнка и двое взрослых. Выжили все, кроме троих. Алиса была среди этих троих. Ей было семь лет. Семь лет и три месяца.

Память — жестокая штука. Она сохраняет не только образы, но и звуки, запахи, тактильные ощущения. Вера помнила запах Алисиных волос — летом они пахли ромашкой и ветром, зимой — морозной свежестью и мандаринами. Помнила смех — заливистый, с захлёбыванием, как будто девочка не могла вместить в себя всю радость, и та выплёскивалась через край. Помнила тёплую ладошку в своей руке и то, как Алиса перед сном обязательно просила: «Мамочка, расскажи мне самую-самую сказку. Где принцесса побеждает дракона». И Вера рассказывала, сочиняя на ходу, и принцесса всегда побеждала, а дракон оказывался не страшным, а просто одиноким...

Теперь не осталось ничего. Только фотографии, которые Вера прятала в ящик комода, потому что смотреть на них было невыносимо, но и убрать совсем — тоже невозможно. И эта пустота внутри, которая с каждым днём становилась всё больше, словно разрасталась, пожирая остатки прежней Веры — той, что умела радоваться солнцу, любила готовить по воскресеньям, строила планы на отпуск. Та Вера умерла вместе с Алисой, оставив вместо себя вот это — женщину, которая сидит в тёмной комнате и читает газетные статьи о роботах-психотерапевтах.

Идея обратиться за помощью возникала у неё и раньше. Соседка, сердобольная Людмила Петровна, ещё на поминках сунула ей визитку какого-то районного психолога: «Ты сходи, Верочка, он хороший, мне помог, когда я мужа похоронила...» Вера тогда взяла визитку, вежливо поблагодарила и выбросила по дороге домой. Что мог сказать ей живой человек? Какие слова подобрать? «Время лечит»? «Она теперь в лучшем мире»? «Ты молодая, ещё родишь»? От одной мысли об этих дежурных утешениях хотелось закричать. Нет, люди не понимали. Они не могли понять. Им казалось, что горе — это процесс, который можно пережить, перетерпеть, как болезнь, и со временем всё наладится. Они не знали, что потеря ребёнка — это не болезнь. Это ампутация. У тебя отрезают часть тебя самой, и ты уже никогда не станешь прежней, будешь ковылять на протезах, притворяясь живой.

Но робот... Это было что-то новое. Что-то, что звучало почти неприлично, почти кощунственно, но вместе с тем — притягательно. Робот, который понимает. Который не устаёт и не осуждает. Вере вдруг представилось: а что, если это правда работает? Что, если можно просто прийти, сесть в кресло и выговориться, не боясь увидеть в чужих глазах жалость, неловкость или, хуже того, с трудом скрываемое облегчение — мол, слава богу, это не моя беда.

Она встала, прошла на кухню, включила свет. Чайник приветливо зашумел, нагревая воду. На холодильнике всё ещё висел рисунок Алисы — кривоватая, но старательная акварель: жёлтое солнце с лучами-пружинками, зелёный луг, домик с треугольной крышей и две фигурки рядом — большая и маленькая. «Я и мама», — пояснила тогда Алиса, протягивая рисунок. Вера не сняла его. Рука не поднималась. И кажется, уже никогда не поднимется.

Чайник закипел. Вера заварила ромашковый чай — единственное, что пила в последнее время, потому что от кофе начинало колотиться сердце, а от валерьянки клонило в сон, но сон всё равно не приходил. Она взяла кружку обеими руками, грея озябшие пальцы, и снова вернулась в комнату. Газета лежала на столике. Внизу страницы был напечатан адрес и телефон клиники. И приписка: «Первая консультация — бесплатно. Количество мест ограничено».

— Бесплатно, — усмехнулась Вера. — Знаем мы это ваше бесплатно. Заманят, а потом окажется, что без платного курса никак.

Но рука уже тянулась к телефону.

Клиника «Анима» располагалась в новом районе, который Вера про себя называла «город будущего» — сплошь стеклянные высотки, зеркальные фасады, переходы с панорамными лифтами и минимум зелени. Добираться пришлось на двух автобусах и потом ещё пешком через площадь с фонтаном, который осенью не работал, а только сиротливо темнел чашей с пожухлыми листьями на дне. Дождь перестал, но небо оставалось тяжёлым, словно придавленным свинцовой плитой, и воздух пах мокрым асфальтом и приближающейся зимой.

Здание клиники выделялось даже среди соседей-небоскрёбов — плавные, обтекаемые формы, фасад, переливающийся перламутром, будто покрытый мыльной плёнкой, и минимум окон. Над входом — логотип: стилизованная буква «А», вписанная в круг, и под ним надпись строгим шрифтом: «Анима. Медицинские технологии». Стеклянные двери бесшумно разъехались перед Верой, едва она ступила на крыльцо.

Внутри пахло чем-то сладковатым, напоминающим ваниль, но с химическим оттенком — запах ароматизаторов, старающихся притвориться натуральными. Холл был просторным, светлым, отделанным панелями под дерево и мягко подсвеченным по периметру. Стойка администратора — длинная, обтекаемая, словно нос космического корабля — пустовала. Вера нерешительно остановилась посреди холла, оглядываясь: ни одного живого человека. Только тихая, почти неслышная музыка, доносящаяся откуда-то сверху, — что-то медленное, обволакивающее, без чёткой мелодии.

— Здравствуйте, — раздался голос. Приятный, спокойный, гендерно-нейтральный. — Добро пожаловать в клинику «Анима». Меня зовут администратор. Чем я могу вам помочь?

Голос шёл ниоткуда — точнее, сразу отовсюду, мягко обтекая её со всех сторон. Вера вздрогнула, завертела головой и заметила на стойке едва различимый контур динамика и микрофона, вмонтированный прямо в столешницу.

— Я... мне бы записаться, — сказала она в пустоту, чувствуя себя глупо. — На сеанс. На «Эгиду».

— Разумеется. Вы пришли по адресу. Могу я узнать ваше имя?

— Вера Андреевна Лаврова.

— Благодарю, Вера Андреевна. Ваш идентификатор определён. Карта медицинского страхования при вас? Впрочем, неважно — ваши данные уже загружены.

Вере стало не по себе. Как это — уже загружены? Она открыла рот, чтобы спросить, но голос-администратор, не дожидаясь вопроса, продолжил:

— Не беспокойтесь, это стандартная процедура идентификации по биометрическим параметрам. Ваша медицинская карта временно недоступна для редактирования, но все данные в полной сохранности. Первый сеанс терапии «Эгидой» для вас будет бесплатным. Хотите пройти его сейчас или запишетесь на другое время?

— А... можно сейчас? — вырвалось у Веры прежде, чем она успела подумать.

— Конечно. В настоящий момент одна из кабинок свободна. Пройдите, пожалуйста, в лифт, третий этаж, комната триста двенадцать. Вас уже ожидают.

— Кто ожидает? — глупо спросила Вера.

— «Эгида», — с лёгкой, почти человеческой интонацией ответил голос.

Лифт оказался таким же бесшумным и плавным, как двери на входе. Он не гудел, не дёргался, а просто поплыл вверх, и только цифры на табло сменились с первого на третий, и створки снова разъехались. Вера вышла в коридор — такой же светлый и безлюдный. Стены здесь были не просто белыми, а какими-то светящимися изнутри, будто покрытыми тонким слоем лунного света. По обе стороны тянулись двери с номерами. 308, 309, 310... 312.

Она остановилась перед дверью. Обычная дверь, матовая, с серебристой ручкой. Никакой таблички, только номер. На мгновение Вере захотелось повернуться и уйти. Что она здесь делает? Зачем доверяет своё горе бездушной машине? Не предательство ли это по отношению к Алисе — искать облегчения у куска пластика и проводов? Но тут же другая мысль, более трезвая и горькая, перебила первую: а кто ещё тебе поможет? Люди? Те самые люди, которые отводят глаза, встречая тебя на улице? Те, что шлют открытки с соболезнованиями, а потом сплетничают за спиной: «Совсем себя запустила, бедняжка...»?

Вера взялась за ручку и открыла дверь.

Комната была маленькая, но устроена так, что казалась больше. Окон не было — вместо них три стены из четырёх мягко светились, создавая иллюзию пространства. Посередине стояло глубокое кресло, обитое материалом, напоминающим замшу — серовато-бежевым, успокаивающим. Над креслом нависал тот самый полупрозрачный купол с россыпью крошечных огоньков. Больше в комнате ничего не было — ни стола, ни стула для врача, ни мониторов с показателями. Только кресло и купол.