Читать онлайн Алексей Белоцветов - Путь к Величию

Меня зовут Дмитрий, на момент моей работы на строящемся ГПЗ (газоперерабатывающем заводе) в Амурской области мне было двадцать пять лет.

На тумбочке надрывается будильник — нащупать его и заткнуть получается только с третьего раза. На часах уже пол пятого вечера, а значит, пора собираться на «любимую» работу. И снова меня накрывает мысль, которая последнее время не даёт покоя: надо бы найти нормальную работу, на постоянке, поближе к родным, а не эту грёбаную вахту. Зря всё-таки отказался тогда от приглашения в родном городе — зарплата, может, и не выше здешней, зато жить в своей квартире, а не в общаге с храпящими потными мужиками. Хорошо хоть сейчас перевели в ночную смену: днём в общаге остаются считанные единицы, как говорится, меньше народа — больше кислорода. Ладно, раз эта назойливая мысль снова лезет в голову, значит, завтра с утра, после смены, поговорю с руководством: дорабатываю вахту и больше не возвращаюсь, буду искать работу дома, а то так и дети отца в лицо узнавать перестанут. А уже после разговора порадую жену да матушку.

Встаю, умываюсь, забегаю в туалет, глотаю кофе с печеньками — и вот уже начало шестого, пора выходить. На вахте всегда день сурка: изо дня в день одно и то же, идёшь по городку в сторону остановки и встречаешь одних и тех же людей на одном и том же месте по месяцу-два подряд, так что уже забываешь, здоровался с ними сегодня или нет. Потом часть из них пропадает на месяц — уезжают в отпуск. Пока жду автобус, успеваю выкурить сигаретку, холодный воздух обжигает горло вперемешку с дымом; двадцать минут тряски на разбитой дороге — и вот я уже иду в прорабку. Работаю на участке испытаний трубопровода, и там, как всегда, творится рабочий вечерний хаос. Вон сидит Лёха единственный друг, с которым завязалось общение ещё с момента знакомства на этом же заводе пару лет назад. Что я могу о нём сказать: все знают, что Юлий Цезарь делал несколько дел одновременно — ну и что, по сравнению с Лёхой Цезарь был лох! Этот человек одновременно говорит по телефону, строчит какие-то отчёты, перекрикивается со столом в другом углу помещения, а ещё как всегда откуда-то из-под стола выдаёт своей бригаде шпильки, прокладки, задвижки. Порой кажется, что у него, как в тех боярках, которые я читаю, где-то есть пространственный карман — иначе не понятно, откуда он всё это достаёт.

Передаю смену со сменщиком, намечаем примерный фронт работы: — В общем, Дим, ничего сверхъестественного, всё как обычно. Единственное — не успели протянуть обратный клапан на двадцать четыре дюйма на отметке +33, — вводит меня в курс дела Игорь.

Последнее время я работаю на устранении утечек: как только их не будет минимум семьдесят два часа, завод передаётся в эксплуатирующую организацию, и мы, строители, уходим оттуда и больше не должны ничего делать за бесплатно. Работая мастером, приходится ходить с бригадой по установке, показывая, где и как затягивать фланцевые соединения, периодически меняя прокладки, из-под которых сифонит газ. Как обычно, наш начальник участка, А.С. (подпольная кличка Гринч — невысокого роста, сутулится, да ещё с непропорционально длинным носом), накидывает мне поручений сверху и говорит: — Давайте сегодня без происшествий, у меня премия на кону! — и отправляет куда подальше.

Смена проходит в обычном режиме, как по шаблону: подхожу, смотрю, с какой стороны дует, протягиваем фланец как положено — и дальше. Если видно, что прокладка пришла в негодность, работы побольше, особенно на большом диаметре: перекрыл поток, разобрал, заменил прокладку, собрал — и пошёл дальше. В ушах уже гудит от монотонного шума установки, руки сбиты в кровь мелкими заусенцами от металла. Однако под утро, когда мы уже почти спустились с установки, по рации передают: — Дим, как слышно? Это Серёга. — Слышу тебя хорошо, говори, что там случилось, — спрашиваю уставшим голосом. — В общем, ситуация следующая: сработала сигнализация на одном из газоанализаторов на отметке +55. Там срочно надо проверить, что к чему, иначе ничего хорошего не будет, а пока пересменка прибудет — пройдёт часа два, не меньше. Как принял? — Принял, принял, — бурчу уже больше для себя: попробуй не прими, вы же на левый тапочек дозвониться можете. Делать нечего, оставляю бригаду внизу, решаю сам посмотреть, что там да как.

Уже поднявшись на отметку +40, начинаю понимать: что-то не так. Резкий запах — чуть сильнее обычного, бьёт в нос едкой химической сладостью. Газоанализатором, который всегда ношу с собой, уже не пользуюсь — он постоянно показывает параметры выше нормы, толку с него никакого. Голова слегка кружится, но первая мысль — переутомление: на вахте уже давно, около полугода, давление последнее время часто скачет, да и ментально тяжеловато, ещё и по жене с детьми соскучился. Но долой эти упаднические мысли — осталась недельку продержаться, и самолёт домой. Собираюсь с силами, решаю не останавливаться и идти дальше на поиски, поднимаюсь на отметку +47. По рации передают: — Дим, надо бы поторопиться, кажись, датчики от +40 до +55 не работают! — Да иду я, Серёга, иду! Как что-то увижу — сообщу, бригадиру передай, пусть ключи далеко не уносит, дело пахнет фракцией углеводорода, хе-хе, — такой туповатый юморок помогает хоть как-то отвлечься от происходящего. — Хорошо, передам, — говорит Серёга уставшим за ночь голосом.

Пройдя несколько метров по лестнице, выхожу на отметку, где буквально в паре метров впереди вижу искру, и инстинктивно понимаю: надо бежать, бежать без оглядки. Кричу в рацию: — Серёга, здесь искра распаляется! Сам бегу из последних сил — устал за смену, ноги гудят, лёгкие жжёт, — спотыкаюсь, падаю, и последнее, что слышу перед тем как уйти в небытие: сзади сильнейший хлопок и яркий свет, осветивший всё на ближайшие несколько километров. Это означает, что я не успел ни устранить утечку, ни убежать. Завод, который мы строили несколько лет, взрывается…

И в последний момент меня догоняет до боли глупая мысль: хрен тебе, а не премия.

* * *

Поднимаюсь и бегу дальше. В глазах всё мутно, почти ничего не вижу, тело болит — ожоги, ушибы, кажется, даже трещины в костях дают о себе знать при каждом шаге. Но откуда-то изнутри поднимается юношеская радость, мне совсем не свойственная, и мысль: «Я выжил!» Чем дальше бегу, тем лучше начинаю видеть, а вместе со зрением приходит и осознание: бегу я не по металлической просечке, а по голой земле, и вокруг меня не трубопровод с задвижками, а лес — густой, пахнущий сырой хвоей и прелой листвой.

Высота взгляда почему-то выше, чем я привык, хотя рост у меня и так сто восемьдесят пять. Да и бег какой-то лёгкий, не тот грузный топот взрослого мужика под сто кило, который не каждый день занимается спортом. Приходится даже остановиться, чтобы осознать происходящее.

Останавливаюсь как раз возле огромной лужи, присматриваюсь — и вижу совсем другое лицо: парень не старше восемнадцати, черты выразительные, резкие скулы, прямой нос и яркие голубые глаза, в которых ясно читается эксцентричность. Пока есть время, рассматриваю себя получше — конечно, не помешало бы нормальное зеркало, но имеем то, что имеем. Светлые волосы, почти цвета снега, причёска — удлинённый полубокс ёжиком.

Борода густая, небрежная, и в целом выглядит так, будто за ней не слишком тщательно ухаживают, но это добавляет образу дикости и естественности.

Мои размышления и любование собственной красотой прерывает взрыв неподалёку и грубый, сиплый крик: — Найдите мне этого щенка и добейте! Его род не должен выжить! После этих слов до меня начинает доходить: щенок, которого надо добить, — это я. Сверху, рассекая воздух тяжёлыми крыльями, пикирует ворон не самых маленьких размеров и говорит сиплым, явно вредным голосом: — Гунн... — и тут же осекается на полуслове, но после короткой заминки продолжает: — Если хочешь КАР выжить, беги за мной КАР!

И тут мне приходит мысль: наверное, я сейчас лежу в реанимации, и мне колют какие-то наркотические препараты для обезболивания — иначе откуда бы в моей голове взялись такие мультики.

— Ха-ха-ха, — смеюсь я вслух сквозь боль, глядя на эту всклокоченную птицу.

— Чего ты ржёшь КАР, придурок? Пока будешь стоять КАР и пялиться на себя в луже, как умственно отсталый КАР, тебя тут же сожгут, и поминай как звали КАР! — его слова и прострелившая боль в ноге мгновенно меня отрезвляют.

Позади слышится перекрикивание людей, идущих по моему следу. Понимаю, что шутки кончились, и говорю: — Давай! Птица говорун, веди! Всё равно выбора особо нет — кругом незнакомый, густой, с трудом проходимый лес.

Ворон кивает и взлетает, забирая чуть вправо от маршрута, по которому бежал я. Спустя десять минут бега, за которые я чуть не выплюнул лёгкие, крики и глухие звуки впивающихся в стволы деревьев пуль — сам всё ещё не верю, что это говорю, — начинают стихать. Адреналин понемногу отступает, и я начинаю замедляться. Надо бы передохнуть да и уточнить точку назначения.

— Эй, птица говорун! Стой! Ну и куда мы бежим? Долго ещё?

— Единственное место, где поблизости можно спрятаться, — это аномалия. Так что давай, нет времени на отдых, иначе отдохнёшь на том свете! — говорит он, а мне кажется, что байки про отдых на том свете придумал самый настоящий балабол!

До аномалии мы добираемся минут за пятнадцать, может, за двадцать. Лес вокруг самый обычный, такой же, как в тайге, где я когда-то мотался геофизиком: сосны с рыжими подпалинами коры, берёзы, валежник, который трещит под ногами, как сухие рёбра. Под корнями краснеет какая-то ягода, из мха лезут грибы с мокрыми шляпками. Пахнет смолой, прелой хвоей и грибной сыростью. Если бы не чёрная птица, что летит впереди и время от времени оглядывается, проверяя, не сдох ли я по дороге, решил бы, что просто вышел прогуляться.

Момент, когда мы пересекаем какую-то невидимую границу, я чувствую сразу. Ноги подгибаются, давление на тело наваливается мгновенно, без всякого предупреждения. Для меня, человека неподготовленного, это сравнимо с мешком цемента килограмм на двадцать пять, а то и на все тридцать, который скинули с высоты метров десять точно на плечи. Воздух густеет и становится похож на кисель, в ушах коротко щёлкает, по вискам ползёт холодный пот.

Я падаю на колени уже через пять метров пребывания в аномалии. Меня придавило, и это ещё мягко сказано: ладони вжимаются в хвою по самые запястья, в локтях дрожь, каждый вдох приходится вытягивать из воздуха силой, будто дышу через мокрую тряпку.

— Стой, падла пернатая! Ты куда меня завёл? — выходит у меня осипшим, тонковатым голосом, который до обидного далёк от моего прокуренного баса, привыкшего перекрикивать заводской гул.

— Как куда? В аномалию, КАР. Ты как будто первый раз слышишь про это место, КАР. — Он подлетает ближе, садится на корягу в полуметре от моего лица и уставляется на меня своим хитрым, чёрным, словно уголь, глазом.

— Постой, КАР! — Ворон взъяряется так резко, что я отшатываюсь назад, едва не заваливаясь на спину. — Ты кто нахрен такой, КАР? — Он запрыгивает на меня и начинает клевать в голову: коротко, зло, как молотком по шляпке гвоздя.

Потом спрыгивает и ходит передо мной из стороны в сторону, подметая крыльями хвою, причитает: не уберёг, что же случилось, что теперь со мной будет. Когти скребут по корням, и этот звук отдаётся у меня где-то под рёбрами. Затем он разворачивается, нахохливается, расставляет крылья в стороны и идёт на меня. Выглядит это комично ровно до той секунды, пока в его глазах не полыхает настоящее пламя. Вот тут становится совсем не смешно.