Читать онлайн Анатолий Шигапов - Раскол - Великая Отечественная Война

ПРЕДИСЛОВИЕ

К третьему тому трилогии «Раскол»

Эта книга - о крови. О той крови, которая была общей. О ста девяноста двух национальностях и этнических группах, которые вместе держали фронт. О русских, украинцах, белорусах. О татарах, башкирах, казахах. О якутах, узбеках, грузинах, армянах, азербайджанцах. О чувашах, мордве, осетинах, чеченцах, калмыках, бурятах. О всех остальных - из тех ста девяноста двух, чьи имена не всегда помещались в сводки, но чья кровь была на той же земле, в том же окопе, в том же братском захоронении.

Но эта кровь была не только общей - она была ещё и своей. Каждый умирал своей смертью, но за всех. Каждый терял своё, но терял вместе с другими. И это «вместе» было таким же естественным, как дыхание. Как хлеб. Как вода. Как земля под ногами. Никто не говорил: «Я русский, а ты украинец, поэтому я тебя не прикрою». Никто не спрашивал: «А какой ты веры? А какой ты нации?» Прикрывали. Делили хлеб. Умирали друг за друга. Потому что иначе было нельзя. Потому что смерть не спрашивает, кто ты. Потому что пуля не различает лиц.

А потом война кончилась. И началось другое. Началось молчание - с той стороны, которая забыла свою историю, свои корни. Которая повелась на лесть, на обещания - и в итоге обманула сама себя. Это молчание не было злым. Оно не было сознательным предательством. Оно было - усталостью. Оно было - желанием забыть. Оно было - страхом снова почувствовать ту боль, которая никогда до конца не уходила. Люди вернулись с фронта - с руками, которые держали оружие, с глазами, которые видели смерть, с памятью, которая не хотела отпускать. И они молчали. Потому что не могли рассказать. Потому что не умели. Потому что слова были слишком малы для того, что они видели. Потому что правда была слишком тяжёлой, чтобы её выговорить.

И это молчание передалось дальше. От дедов - к отцам. От отцов - к сыновьям. От сыновей - к внукам. И внуки выросли, не зная своей истории. Не зная, что их деды воевали вместе. Не зная, что они делили хлеб и воду. Не зная, что они спасали друг друга. Не зная, что они были - братьями. Не по крови. По войне. По тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть - но что забыли. Потому что молчали.

И тогда пришёл раскол. Тихо. Незаметно. Как болезнь, которая копится в крови и однажды - взрывается. Кто-то сказал: «Эти - не те. Эти - не свои. Эти - не той веры. Эти - не того духа». И люди поверили. Потому что так было проще. Потому что так было - можно. Потому что иначе нужно было вспоминать. А вспоминать - больно. Вспоминать - страшно. Вспоминать - нельзя.

Но эта книга - не приговор. Не обвинение. Не оправдание. Это - свидетельство. Свидетельство о том, что молчание убивает. Медленно. Тихо. Неотвратимо. Как болезнь. Как старость. Как война. И свидетельство о том, что можно иначе. Что можно - говорить. Что можно - помнить. Что можно - быть вместе. Не по приказу. Не по нужде. А потому, что иначе - нельзя. Потому, что мы - люди. Потому, что у нас одна кровь. Одна земля. Одна память.

Эта книга о том, что было до раскола. До молчания. До всего. О той войне, в которой все - русские, украинцы, белорусы, татары, башкиры, казахи, якуты, узбеки, грузины, армяне, азербайджанцы, чуваши, мордва, осетины, чеченцы, калмыки, буряты, и все остальные из ста девяноста двух национальностей - были вместе. Не потому, что так решили. А потому, что иначе было нельзя. Потому что смерть стояла за спиной. Потому что земля горела под ногами.

Анатолий Шигапов

ТОМ 3. РАСКОЛ - ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

Глава 1. Артём. Украинский фронт

Первое, что Артём почувствовал, - землю. Не увидел, не услышал, не вспомнил. Именно почувствовал: всем телом, каждой клеткой, каждой жилкой. Она была под ним, вокруг него, в нём самом. Сырая, тяжёлая, холодная. Она пахла глиной, прелью и чем-то ещё - застоявшимся, древним, как будто её только что вывернули из глубины на поверхность.

Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Поза была неудобной, но менять её не было сил. Тело не слушалось. Оно было чужим - тяжёлым, одеревенелым, как будто он долго пролежал без движения. Или как будто его не было. Или как будто оно было, но не его.

Голова гудела. Ровно, на одной ноте, без всплесков и затиший. Гул был похож на далёкий самолёт, который летит где-то высоко и не думает приземляться. Артём слышал этот гул не ушами - он звучал внутри, в самой голове, и от него было трудно думать.

Во рту было сухо. Так сухо, что язык казался чужим - шершавым, тяжёлым, прилипшим к нёбу. Артём попробовал сглотнуть. Не получилось. Слюны не было.

Шинель, в которую он был завёрнут, пахла не им. Он понял это сразу, как только смог шевелить пальцами. Ткань была грубой, старой, сбившейся в комки. И пахла она землёй и чем-то ещё - чужим потом, чужим табаком, чужой жизнью. Шинель была не его. Но она была на нём. И от этого становилось странно - как будто он был здесь, но не совсем здесь. Как будто он занял чьё-то место. Или чьё-то место заняло его.

Он попробовал вспомнить. Как он здесь оказался. Память отзывалась неохотно, кусками, как плохо склеенная плёнка. Темнота. Потом свет - резкий, белый, режущий глаза. Потом снова темнота. И вот - это. Земля. Окоп. Шинель. Гул.

Он не помнил ни лиц, ни имён, ни дорог. Не помнил, как сюда попал. Не помнил, откуда шёл. Не помнил, что было до темноты. Память давала только ощущения - холод, голод, страх. И ещё что-то, что было сильнее страха. Что-то, что заставляло идти вперёд, даже когда идти было некуда.

Он открыл глаза. Над ним было небо. Низкое, серое, без единого просвета. Ни солнца, ни птиц, ни облаков, которые можно было бы различить. Просто серое полотно, натянутое над миром. Оно было таким плотным, что казалось - протяни руку, и коснёшься его. Но рука не поднималась. И он просто лежал и смотрел в это небо, не в силах отвести взгляд.

Где-то далеко ухало. Глухо, ритмично, как будто кто-то бил в огромный барабан. Или как будто где-то падали тяжёлые камни. Или как будто земля сама по себе издавала этот звук - ровный, спокойный, безразличный. Артём слушал и не понимал, что это. Но чувствовал: это обычно. Это было здесь всегда. И будет.

Он сел. Медленно, с трудом, опираясь на стенку окопа. Стенка осыпалась под рукой - комья глины покатились вниз, за воротник, за шиворот. Он не обратил на это внимания. Просто сел и посмотрел вокруг.

Окоп был длинный, извилистый, с земляными стенками, которые кто-то пытался укрепить досками. Доски были старые, серые, с торчащими гвоздями. Кто-то вбивал их торопливо, не заботясь о том, чтобы получилось ровно. Просто чтобы держалось. Просто чтобы не осыпалось. И они держались - криво, ненадёжно, но держались.

Вдоль окопа были люди. Много людей. Они сидели, стояли, лежали, чинили, курили, ели, спали. Кто-то чинил сапог, орудуя шилом и дратвой. Кто-то дремал, подложив под голову вещмешок. Кто-то курил, пуская дым в неподвижный воздух. И дым не поднимался вверх, а стелился по земле, как будто не хотел уходить. Как будто ему тоже было здесь место.

Артём слушал. Сначала просто слушал, не разбирая слов. Голоса были разные - высокие и низкие, хриплые и звонкие, спокойные и раздражённые. Они сплетались в общий гул, в котором нельзя было различить отдельные фразы, но можно было уловить интонацию. И интонация была одна.

Свои.

Он не сразу понял, почему так решил. Просто почувствовал. Так же, как чувствовал запах земли или видел серое небо. Это было не рассуждение, не вывод - это было ощущение, которое приходило раньше слов. Оно было сильным, почти осязаемым. И оно было правильным.

Потом он начал разбирать слова. Не все, не сразу, но всё больше и больше. Русская речь была основной - на ней говорили почти все, на ней отдавали приказы, на ней ругались, на ней шутили. Но в этом общем гуле слышались и другие языки. Украинская речь - мягкая, певучая, с другими окончаниями, с другими интонациями. Белорусская - похожая на русскую, но не совсем, с каким-то своим ритмом, с какими-то своими словами. Башкирская, татарская - гортанная, резкая, с непривычными для уха звуками. Якутская, казахская - тягучая, с долгими гласными, как будто слова тянулись и не хотели заканчиваться. Узбекская, грузинская, армянская, азербайджанская - совсем другие, непривычные, но не чужие. Чувашская, мордовская - те, которые Артём слышал редко и не всегда мог отличить одну от другой.

Кто-то говорил на родном языке, кто-то переходил на русский, кто-то мешал одно с другим. Слова не всегда были разборчивы. Но Артём понимал главное: эти люди не случайно оказались вместе. Они были здесь потому, что должны были быть здесь. Потому что иначе было нельзя.

Он не знал, как это получилось. Не знал, почему именно он, именно здесь, именно сейчас. Но чувствовал: это не ошибка. Это - как должно быть. Или - как было. Он не мог сказать, откуда пришло это чувство, но оно было сильным, почти осязаемым. И он не стал его прогонять.

Сержант - немолодой мужчина с усами, с лицом, обветренным на ветру и на солнце, с морщинами у глаз, которые бывают у людей, много смотрящих вдаль, - заметил, что Артём очнулся. Он не сказал ни слова. Просто молча протянул ему флягу.

Артём взял. Фляга была тёплая - не от воды, а от рук. Вода внутри была тёплой и отдавала металлом. Он пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как влага растекается по пересохшему горлу. Это было почти больно - но приятно. Как будто что-то возвращалось на своё место.

Он напился и вернул флягу. Кивнул. Сержант кивнул в ответ. Ни слова. Но это был разговор. Не тот, который состоит из слов, а тот, который состоит из жестов, взглядов, пауз. Разговор, который не нуждается в переводе. Разговор, который понимают все - независимо от того, на каком языке они говорят.

Артём смотрел на Сержанта. На широкие ладони, которыми тот обхватил флягу. На морщины у глаз. На усы, тронутые сединой. На то, как он сидел - спокойно, уверенно, как будто провёл в этом окопе не день и не два, а всю жизнь. И думал: этот человек знает что-то, чего не знаю я. Что-то, что он не скажет словами. Но что можно понять, если смотреть и слушать.

«Украинский фронт», - подумал Артём. Он не знал, откуда взялось это название. Оно просто было - как будто всегда было. Как будто он знал его раньше, но забыл, а теперь вспомнил. Украинский фронт. Это начало. Начало чего-то. Чего именно - он не знал. Но чувствовал: это важно. Важнее, чем всё, что он мог вспомнить. Важнее, чем всё, что он мог забыть.

Он остался. Потому что идти было некуда. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Он сел удобнее, подтянув под себя ноги, и посмотрел вперёд. Туда, где окоп поворачивал. Там, за поворотом, было что-то - он не знал что. Но знал, что рано или поздно это придёт. И что он должен быть готов.

Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, больше. Время в окопе текло иначе - не по часам, а по событиям. Вот Сержант достал кисет, свернул самокрутку, прикурил от уголька. Вот кто-то прошёл мимо, неся котелок с водой. Вот где-то далеко ухнуло - глухо, ритмично, как будто кто-то бил в огромный барабан. Артём вздрогнул, но Сержант даже не повернул головы. Значит, привык. Значит, это было обычно. Значит, так и надо.

Он смотрел на людей вокруг и постепенно начинал различать их. Не по именам - имён он не знал. По лицам, по повадкам, по тому, как они держались. Вот тот, что чинил сапог, - молодой, с тонкой шеей и острыми плечами. Он работал сосредоточенно, высунув кончик языка, как будто от этого зависело что-то важное. Вот тот, что дремал, - пожилой, с седой щетиной, с руками, которые даже во сне оставались натруженными. Вот тот, что курил, - средних лет, с усталыми глазами и спокойным лицом.