Читать онлайн Елизавета Соловей - Разрешить себе

Я тихо открываю дверь в дом, и мне в нос сразу ударяют яркие, до боли знакомые запахи - свежего хлеба, нагретого за день дерева, сухих трав, оливкового масла и чего-то еще, чему я никогда не могла подобрать название.

Наверное, так пахнет дом.

Не квартира, в которой стоят твои вещи. Не место, где ты спишь, оставляешь чашку на столе, машинально бросаешь ключи в одну и ту же миску у двери и каждый месяц оплачиваешь счета.

А настоящий дом - тот, который узнаешь с закрытыми глазами. Тот, по которому сердце начинает скучать гораздо раньше, чем ты сама успеваешь это понять.

Я замираю на пороге. Чемодан остается позади, едва не прижатый дверью.

Из кухни тихо доносится музыка. Старая греческая песня, в которой певица протяжно тянет слова, а между ними слышится легкое потрескивание радио.

Это старенькое радио стояло на одной и той же полке столько, сколько я себя помню. Оно давно потеряло одну из кнопок, антенна держалась под странным углом, а бабушка все равно отказывалась менять его на новое.

Она всегда говорила, что новое будет звучать «слишком чисто».

Раньше я смеялась. Сейчас мне кажется, что понимаю, о чем она.

Бабушка стоит ко мне спиной у кухонного стола. На ней светлое домашнее платье в мелкие синие цветочки и старый фартук, завязанный на талии. Она осторожно достает из печи круглый хлеб, придерживая форму сложенным в несколько раз полотенцем.

Я смотрю на нее и не могу пошевелиться.

За этот год ее плечи будто стали ниже. Седины в волосах заметно прибавилось, а сама она похудела так, что платье теперь свободнее сидит на спине.

Я видела ее каждую неделю по видеосвязи. Правда, половину наших разговоров вместо бабушки мне приходилось рассматривать потолок или ее лоб.

- Ба, я вижу только твой лоб.

- И что не так с моим лбом?

- Ничего. Просто хотелось бы иногда видеть тебя целиком.

- Это мой телефон и мой лоб. Я делаю с ними что хочу.

Экран оказался милосерднее реальности.

Только сейчас я понимаю, насколько сильно она изменилась.

И насколько сильно я по ней скучала.

Боль появляется внезапно. Не острая, а тяжелая, сдавливающая грудь изнутри.

Мне хочется сказать ей все сразу. Что почти каждый раз после наших звонков я чувствовала себя виноватой. Что мне не хватало ее голоса в жизни. Не хватало того, как она гладит меня по голове. Как спрашивает, поела ли я, а через десять минут задает тот же вопрос, словно ответ мог за это время измениться.

Мне хочется сказать, как сильно я ее люблю.

Я приоткрываю рот, но из горла выходит только короткий хрип.

Бабушка слышит и оборачивается.

Несколько секунд просто смотрит на меня.

Полотенце медленно выскальзывает из ее пальцев.

- Дафна…

Я улыбаюсь. Получается криво, потому что глаза уже начинает щипать.

- Привет, ба.

Она закрывает рот ладонью.

- Господи…

Глаза моментально наполняются слезами.

- Сюрприз.

- Боже, Дафна… Ты… Почему ты здесь? Мы же разговаривали три дня назад!

- Потому что тогда это уже не было бы сюрпризом.

Она делает несколько быстрых шагов и почти врезается в меня. Я едва успеваю отойти от двери, когда бабушка обнимает меня. Сильно. Так сильно, что на секунду выбивает воздух из груди. Я смеюсь сквозь слезы и обхватываю ее руками.

- Ба, мне еще нужно немного дыхания.

- Вот когда научишься предупреждать заранее, тогда подумаю о твоем дыхании.

Она гладит меня по спине, волосам, плечам, будто проверяет, действительно ли я перед ней. Я утыкаюсь носом ей в волосы. От нее пахнет свежим хлебом, теплой хлопковой тканью, солнцем и травяным мылом, которое всегда лежало возле кухонной раковины в маленькой керамической мыльнице с синими рыбками. И на несколько секунд мне снова восемь. Я вернулась после плохого дня. Упала. Разбила колено. Поссорилась с кем-то. Потеряла игрушку. Неважно. Потому что сейчас меня обнимут - и мир снова станет понятным.

- Почему ты ничего не сказала? - шепчет бабушка мне в волосы.

- Я хотела тебя удивить.

- Удивила. У меня чуть хлеб из рук не выпал.

- Значит, получилось.

Она немного отстраняется.

- Негодница.

И снова прижимает меня к себе. Уже медленнее. Тише. Просто держит.

Мне вспоминается, как в детстве я засыпала у нее на коленях прямо на этой кухне. Взрослые продолжали разговаривать, звенела посуда, кто-то смеялся, а я каким-то чудом спала.

Дедушка каждый раз ворчал:

- Разбалуешь совсем.

А потом все равно нес меня в кровать.

Я до сих пор помню его руки под коленями, запах неизменной клетчатой рубашки и то, как притворялась спящей, хотя просыпалась еще на лестнице.

Я закрываю глаза. Не сейчас. Мне нельзя сейчас вспоминать слишком много. Иначе я просто не остановлюсь.

Через несколько минут мы наконец размыкаем объятия, но бабушка продолжает держать меня за руки. Смотрит. Я тоже смотрю на нее. Будто нам обеим нужно убедиться, что за этот год мы не забыли лица друг друга.

- Ты похудела, - тихо говорю я.

Она сразу хмурится.

- Не придумывай!

- Я серьезно.

- А ты поправилась.

Я возмущенно открываю рот.

Бабушка улыбается.

- Вот. Теперь обе сказали друг другу неприятное и можем спокойно поесть.

- Ты специально это сказала, чтобы я от тебя отстала.

- Конечно.

Я качаю головой.

- Я по тебе скучала.

Ее улыбка становится мягче.

- И я по тебе, девочка моя. Очень.

После смерти дедушки год назад она действительно стала другой. Тише. Даже когда смеется. Наверное, я слишком долго думала о его смерти только как о собственной потере.

Я потеряла дедушку. Она же потеряла человека, рядом с которым просыпалась десятилетиями. С которым завтракала, спорила из-за незакрытой двери, ругалась из-за песка на полу и закатывала глаза, когда он в сотый раз рассказывал гостям одну и ту же историю. А потом однажды половина этой повседневности исчезла.

Я до сих пор корю себя за то, что после похорон не осталась с ней дольше. Работа. Обязательства. Счета. Сообщения. Люди, которым всегда что-то от тебя нужно. Жизнь почему-то умеет убедить тебя, что именно сейчас она слишком важна, чтобы остановиться.

Бабушка первой отпускает мои руки.

- Господи, а я стою. Ты же с дороги! Ты ела?

- На пароме.

- Что?

- Кофе и булочку.

Она смотрит на меня с таким выражением, будто я призналась в преступлении.

- Кофе - не еда.

- Я знала, что ты это скажешь.

Она уже разворачивается к кухонному столу.

- Садись.

Я оставляю чемодан возле двери и падаю на стул. Деревянная спинка знакомо скрипит. Только теперь понимаю, насколько устала. Дорога, паром, жара, последние бессонные ночи перед отпуском - все наваливается одновременно.

Бабушка ставит передо мной свежий хлеб, тарелку крупно нарезанных помидоров с оливковым маслом, солью и базиликом.

На подоконнике тесно стоят горшки с мятой, тимьяном и тем самым крошечным кактусом, который она уже лет пятнадцать обещает пересадить. Окно над раковиной приоткрыто. С улицы тянет сухим теплым воздухом, цветами и едва заметной морской солью.

- Жаль, не предупредила, - говорит бабушка. - Я бы приготовила что-нибудь нормальное.

- У тебя на столе хлеб размером с мою голову.

- Хлеб - это хлеб.

- Очень содержательно.

Она качает головой.

- Ребенок приехал с дороги, а у меня одни помидоры да сыр.

- Мне двадцать шесть.

Бабушка оборачивается.

- И?

- Какой я ребенок?

Она смотрит на меня так, будто я сказала нечто невероятно глупое.

- Мой.

Я замолкаю. Одно слово - и снова становится трудно дышать.

Бабушка первой отводит взгляд.

- Ешь.

Я отламываю кусочек хлеба. Корочка хрустит под пальцами, внутри он еще горячий. Я макаю его в масло, смешавшееся с томатным соком, и после первого кусочка закрываю глаза.

- Я забыла, какой у тебя хлеб.

Бабушка довольно улыбается. Некоторое время мы просто сидим за столом. Хлеб. Помидоры. Масло. Чай. Через открытое окно шевелится тонкая занавеска, на стол ложатся солнечные пятна, а где-то за домом непрерывно стрекочут цикады.

Через мгновение бабушкин взгляд останавливается на пустом стуле у края стола. Совсем ненадолго. Но я замечаю. И она замечает, что я заметила. Мы ничего не говорим. Бабушка просто наливает мне еще чая.

- На сколько ты приехала? - спрашивает она спустя несколько секунд.

- На две недели.

Ее лицо сразу светлеет.

- Отпуск?

Я киваю.

- Наконец-то.

Экран телефона рядом со мной загорается от нового уведомления. Я переворачиваю его экраном вниз. Бабушка замечает это, но ничего не говорит. И я благодарна ей за это. После еды она заворачивает хлеб в льняное полотенце, убирает помидоры и машинально собирает крошки ладонью со стола.

Я предлагаю помочь.

- Сегодня ты гостья, - отрезает она. - Завтра будешь мыть посуду.

Громко чмокнув ее в щеку я подхожу к окну. За стеклом небольшой внутренний двор. Белые стены чуть выцвели от солнца. В старых глиняных горшках растут герань, базилик и розмарин. По стене тянется бугенвиллея, густо усыпанная ярко-розовыми цветами.

Несколько лепестков лежат на каменном полу. Я вспоминаю, как в детстве собирала их и делала «духи», складывая в банку с водой. Пахло конечно ужасно. Но я была уверена, что изобрела нечто невероятное.

- Ты однажды пыталась продать мне эти духи, - замечает бабушка.

Я оборачиваюсь.

- Я была предпринимателем.

- Ты требовала пять евро за банку протухших цветов.

- Ручная работа.

Она смеется.

- Я все равно купила две.

- Значит, продукт был хороший.

- Нет. Я просто пыталась быть хорошей бабушкой.

Я смеюсь вместе с ней. Потом забираю чемодан и иду в свою комнату. Когда-то она принадлежала моей маме. Потом - мне.

Здесь почти ничего не изменилось. Мягкая кровать. Небольшой деревянный стол возле окна. Фотографии с выпускного. Полный шкаф книг, страсть, которая растем вместе со мной. Старые открытки на пробковой доске. На одной - море, на другой - Афины, на третьей детским почерком написано: «Бабушке и дедушке от Дафны». На полке стоит стеклянная банка с ракушками.

Я беру одну. Белую, с розовым краем. Дедушка когда-то сказал мне, что если приложить ее к уху, можно услышать море.Лет до двенадцати я ему верила. Потом узнала правду и ужасно обиделась.

- Ты меня обманывал!

Он посмотрел на меня совершенно серьезно.

- Ты слышишь море?

- Да.

- Тогда какая разница?

- Это просто звук крови в ушах! Мне в школе сказали.

- Школа много чего говорит.

- Но здесь она права.

- Может быть. А когда ты прикладывала ракушку к уху, тебе было хорошо?

- Да, но…

- Вот и весь разговор.

Я тогда долго думала над этим ответом. До сих пор не решила, был он мудрым или дедушка просто ловко выкрутился.

В шкафу все еще висят мои старые вещи. Я вытаскиваю одну юбку, прикладываю к себе и сразу возвращаю обратно. Нет. Даже проверять не буду.

На окне висят мои любимые занавески с лимонами. Мне было лет десять, когда мы их выбирали.На самом деле я хотела занавески с русалками.

Дедушка тогда посмотрел на рисунок и сказал:

- Я не уверен, что хочу ночью просыпаться в доме, где на меня смотрят женщины с рыбьими хвостами.

- Они красивые!

- Поэтому еще опаснее.

Я тогда устроила настоящую трагедию и пообещала больше никогда с ним не разговаривать. Вышла из магазина, села на ступеньки и демонстративно отвернулась. Дедушка сел рядом и молча протянул мне лимонное мороженое.

- Это подкуп?

- Конечно.

Через пять минут мы уже спорили, кто съел больше. В итоге купили с лимонами в память о мороженном.

Я улыбаюсь и падаю на кровать. Странно, какие мелочи переживают людей.

Постель пахнет свежестью, солнцем и чистым бельем. В окно тянет теплым воздухом, занавески едва колышутся. Будто комнату все это время держали готовой. Будто бабушка регулярно открывала окно, перестилала белье, протирала полки, поправляла книги и ждала, что однажды дверь откроется и я скажу: «Я приехала».