Читать онлайн Дмитрий Уотич - Редактор для злодейки

Последнее, что Алиса помнила из прежней жизни, была запятая.

Одна-единственная запятая в тридцать седьмой главе, которую автор упрямо ставил перед «как», будто боялся, что без неё читатель утонет в собственных мыслях. Было три часа ночи, чай давно остыл, а дедлайн дышал в затылок. Алиса занесла курсор над проклятым знаком, подумала: «Ещё одна страница — и домой» — и мир погас, как экран с севшей батареей.

Очнулась она от запаха.

Лилии. Густые, сладкие, почти приторные, а под ними что-то холодное и сухое, словно в комнате давно остыла зола.

«Уснула прямо в редакции, — лениво решила Алиса. — Клининг опять разлил свой освежитель…»

Она открыла глаза и увидела над собой балдахин цвета выдержанного вина, расшитый серебряными нитями. Нитей было много. Они складывались в узор из роз и шипов, и узор этот был слишком дорогим, чтобы оказаться сном человека, чей бюджет в последнее время делился на аренду и кофе.

Алиса села. Шёлк простыни скользнул по коже, и это тоже было неправильно: её простыни не скользили, они кусались.

— Так, — сказала она вслух. — Спокойно.

Голос ответил не её. Низкий, бархатный, с ленивой хрипотцой — голос женщины, которой никто и никогда не смел перечить. Алиса зажала рот ладонью. Ладонь была узкой, белой, с длинными пальцами и ногтями, отполированными до блеска. На безымянном пальце горел чёрный камень, тяжёлый, как гирька.

— Миледи?

Дверь приоткрылась. На пороге стояла девушка лет семнадцати с подносом, и поднос ходил ходуном: фарфор мелко-мелко звенел, словно в чашке бушевал крошечный шторм. Веснушки, русая коса, нижняя губа, прикушенная до белизны.

— Вы… вы уже проснулись, миледи? Я принесла шоколад. Горячий, как вы любите. Я проверила, честное слово, не обжигает, я попробовала… то есть нет, не попробовала, я бы никогда…

Она осеклась и побледнела ещё сильнее. Алиса смотрела на неё, и по спине у неё медленно полз холод.

Она знала эту сцену.

В романе «Свет для Лирона» служанка появлялась в первой главе на полторы строчки: «Прислуга вздрогнула, когда леди Нотт швырнула в неё чашкой». Ни имени, ни лица, ни причины, по которой девчонка так дрожит. Декорация. Мебель, которую бьют, чтобы читатель вовремя возненавидел героиню.

— Как тебя зовут? — вырвалось у Алисы.

Поднос звякнул так, что шоколад выплеснулся на блюдце.

— Т-тильда, миледи. — Девушка втянула голову в плечи. — Вы всегда называли меня «эй, ты».

— Это было… неправильно, — выдавила Алиса. — Поставь шоколад, Тильда. И не бойся. Я не буду бросаться чашками.

Тильда опустила поднос на столик так осторожно, словно под чашкой лежала взведённая мина, и посмотрела на хозяйку взглядом человека, у которого только что отобрали привычный сценарий.

Сценарий у самой Алисы, как ни странно, был. Беда в том, что она знала его слишком хорошо.

* * *

Зеркало висело в углу: высокое, в раме из чёрного дерева. Алиса дошла до него босиком — паркет холодил ступни — и заставила себя поднять глаза.

Из зеркала на неё смотрела красавица. Красота эта была особенной и опасной, такую художники рисуют на обложках для злодеек: волосы цвета воронова крыла тяжёлой волной до талии, острые скулы, янтарные глаза с приподнятыми к вискам уголками, губы, алые без всякой помады. Лицо, созданное для того, чтобы читатель невзлюбил его с первого абзаца.

— Эльвира Нотт, — прошептала Алиса. — Двадцать два года. Дочь маркиза Нотта. Отравительница, интриганка и главное украшение второго акта.

Эту рукопись редактировала она сама. Это она ночами сидела над «Светом для Лирона», исправляла падежи, выловливала сюжетные дыры и писала на полях комментарии, которые автор великодушно игнорировал. Один из них Алиса помнила дословно: «Мотивация злодейки? Хоть какая-нибудь?» Автор ответил в мессенджере: «Она просто злая. Читателям так проще».

Проще, ага. И вот это «просто» смотрело на неё из зеркала и должно было закончить жизнь на плахе.

Ноги вдруг отказались держать. Алиса опустилась на бархатный пуфик у туалетного столика, и в голове, как на чистом листе, сама собой выстроилась хронология. Она составляла её сама, отдельным файлом: автор путал даты, и приходилось сверять каждую.

День первый. Весенний приём в Розовой галерее. Эльвира даёт пощёчину героине, святой Сэре, на глазах у всего двора.

Дальше: отравленный бокал на балу. Подложные письма. Покушение в храмовом саду. Суд.

И глава пятьдесят восьмая. Эшафот. Ровно через девяносто дней после первого появления злодейки: эту цифру Алиса когда-то сама подчёркивала жёлтым маркером.

Автор, помнится, очень любил топор.

— Девяносто дней, — сказала она отражению. Отражение побледнело, и красота его от этого стала только злее. — У меня есть девяносто дней и ни одного шанса на повторную вычитку.

— Тильда, — позвала она, не отрывая взгляда от стекла. — Какое сегодня число?

— Двенадцатое, миледи. Месяц Первоцвета. — Служанка помедлила. — Через три часа начинается приём в Розовой галерее. Вы велели разбудить вас пораньше, чтобы выбрать платье.

Конечно, велела. По тексту именно в этом платье она должна была ударить Сэру по лицу.

* * *

Алиса встала, подошла к окну и распахнула тяжёлые створки. В лицо ударил прохладный воздух, пахнущий мокрой землёй и вишнёвым цветом. Внизу раскинулся сад: белые дорожки, подстриженные кусты, цветущие деревья. Мир был пугающе настоящим. В романе автор ограничился бы фразой «весенний сад», а здесь шелестели листья, где-то в глубине звенела невидимая птица, и садовник у ограды вполголоса ругался на упрямую лейку.

А над садом висели нити.

Алиса моргнула, не веря глазам. Тонкие, как паутинки, серебристые, они тянулись от садовника, от двух стражников у ворот, от далёкой фигурки на балконе противоположного крыла и уходили вверх, в бледное небо, где терялись среди облаков. Казалось, что кто-то огромный держит их все в одной руке.

Нити судьбы. В прологе автор посвятил им один абзац и ни разу не объяснил, как они работают. Алиса тогда пометила на полях: «Красиво, но зачем?»

Теперь, кажется, ей предстояло это выяснить.

В дверь коротко постучали. Тильда выскользнула в коридор, а через минуту вернулась и держала на ладони конверт так, будто тот мог укусить.

— Миледи… Это принесли на рассвете. Посыльный сказал, что от его светлости канцлера.

— От кого?

— От герцога Аверна, миледи.

Алиса медленно повернулась.

Каэль Аверн. Герцог, канцлер, «ледяной лорд» всех романтических сцен. По тексту они с Эльвирой не обменивались ни единым словом до самого приёма, а за всю книгу произносят друг другу всего три фразы, и все три — приговор.

Конверт был из плотной серой бумаги и запечатан простым чёрным воском, без герба. Алиса сломала печать. Почерк оказался острым и торопливым, как у человека, привыкшего подписывать приказы, а не писать письма:

«Леди Нотт. Малая оранжерея, за час до приёма. Приходите одна и никому не говорите. К. А.»

Ни приветствия, ни просьбы, ни одного лишнего слова. Алиса перечитала записку трижды, и с каждым разом та нравилась ей всё меньше.

Этой сцены в романе не было. Не было ни оранжереи, ни записки, ни даже намёка на то, что герцог знает об Эльвире Нотт больше, чем положено канцлеру знать о придворной даме. Сюжет, который Алиса помнила наизусть, дал трещину ещё до завтрака.

Она машинально потёрла запястье и замерла.

На коже, у самой косточки, висела нить. Тонкая, серебристая, как те, что тянулись над садом. Но, в отличие от них, эта нить никуда не вела: оборванный конец трепетал на сквозняке, не привязанный ни к чему на свете.

— Миледи? — тихо спросила Тильда. — Что-то случилось?

Алиса подняла глаза на служанку. Над головой девушки нить уходила вверх: ровная, чёткая, послушная, как строчка в тексте. Над самой Алисой не было ничего.

Значит, сюжет больше не держит её. Вопрос лишь в том, кто захочет подобрать этот оборванный конец первым и что из этого выйдет.

— Всё хорошо, Тильда, — ответила она и сама удивилась, как спокойно прозвучал голос Эльвиры. — Неси платье. Не чёрное. Любое другое.

Она помедлила и добавила:

— И запомни: сегодня у нас с тобой очень длинный день.

Платье нашлось быстро.

Тильда принесла три: чёрное, винно-красное и светло-зелёное, цвета молодой листвы. Чёрное Алиса узнала сразу. Бархат, серебряное шитьё по вороту, рукава с узким раструбом: именно в нём, по тексту, Эльвира входила в Розовую галерею. Автор потратил на это платье целый абзац и ни одной строчки на то, зачем злодейка надела траур на весенний приём.

— Это, — сказала Алиса и ткнула пальцем в зелёное.

Тильда округлила глаза.

— Но, миледи… Вы же велели его сжечь. Вы сказали, что в нём похожи на невинную девицу.

— Именно поэтому, — ответила Алиса, — оно мне и нужно.

Тильда затягивала шнуровку с осторожностью сапёра. Алиса, которая в прошлой жизни носила только джинсы и растянутые свитера, выдохнула, когда корсет сжал рёбра, и подумала, что женщины Лирона заслуживают медалей за выдержку.

— Тильда, — сказала она, глядя в потолок, — расскажи мне про леди Сэру.

Пальцы служанки на мгновение замерли.

— Про святую, миледи? — Голос стал очень ровным, как у человека, идущего по тонкому льду. — Что именно?

— Что угодно. Какая она?

— Добрая, — осторожно ответила Тильда. — Так говорят. Она лечит прикосновением, и в храме её называют Светом Лирона. — Девушка помолчала и вдруг добавила тише: — Она единственная из знатных дам, кто спросил, как меня зовут. Один раз, на лестнице. Я так растерялась, что забыла ответить.

Алиса скосила глаза на отражение. Эльвира Нотт, которая, по версии автора, ненавидела Сэру за «приторную чистоту», стояла бледная и очень внимательная.

Святая, знающая по именам прислугу. В романе это называли «обаянием героини», и Алиса когда-то вычеркнула фразу как штамп. Сейчас она отметила её и убрала в дальний ящик памяти. Ящик, судя по всему, предстояло разбирать очень скоро.

* * *

Дорогу в оранжерею Алиса знала лучше, чем собственный район. Западное крыло, длинная галерея с портретами, лестница на два пролёта вниз, потом налево, мимо мраморной нимфы с отбитым носом. Автор описывал этот маршрут в главе одиннадцатой, когда героиня подкармливала там раненых птиц и вела душеспасительные беседы с садовником. Птицы вышли картонными, зато маршрут получился подробным.

Идти пришлось через галерею, полную людей, и очень скоро Алиса поняла, что это испытание.

Придворные расступались. Не демонстративно, а вежливо, с лёгким поклоном, но так, как расступаются перед змеёй, которая пока не кусается. Дама в жемчугах отвернулась к окну так резко, что едва не выронила веер. Щеголь в лиловом камзоле побледнел, поклонился и торопливо обнаружил в углу невероятно интересную картину.

«Прекрасно, — подумала Алиса. — У меня репутация чумы с хорошим гардеробом».

И всё это время она видела нити.

Они тянулись над головами, тонкие и серебристые, и если приглядеться, каждая слегка натягивалась, поворачивая человека не туда, куда он собирался идти. Дама в жемчугах шла к окну, но нить тащила её к выходу. Щеголь стоял перед картиной, а нить упрямо волокла его вдоль галереи, туда, где как раз появился какой-то лорд. Люди казались куклами, которые только думают, что шагают сами.

Алиса поспешила отвести взгляд. Ничего хорошего эта мысль не обещала.

* * *

Малая оранжерея оказалась стеклянным чудом: высокий купол, влажное тепло, запах земли и цитрусов. Апельсиновые деревья в кадках стояли ровными рядами, словно караул, а между ними вились дорожки из белого гравия. Сквозь прозрачную стену виднелась терраса, а за ней розовело здание галереи, где через час начнётся приём.