Читать онлайн Говард Лавкрафт - Рэндольф Картер – сновидец

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

Я вновь повторяю вам, господа: ваш допрос тщетен. Удерживайте меня здесь сколь угодно долго; заточите меня в темницу или казните, если вам непременно нужна жертва, чтобы умилостивить ту иллюзию, которую вы именуете правосудием; но я не в силах поведать ничего сверх того, что уже было сказано. Всё, что мне удалось сохранить в памяти, я изложил с предельной искренностью. Ничто не было искажено или умышленно скрыто, а если некие детали остаются туманными, то лишь потому, что на мой разум опустилась сумрачная пелена – и потому, что сами ужасы, навлекшие её, были столь невообразимы, что не поддаются четкому описанию.

И я повторю вновь: мне неведомо, что сталось с Харли Уорреном; хотя я полагаю – или почти уповаю на то, – что он ныне пребывает в мирном забвении, если только подобное благословенное состояние вообще достижимо. Истинно то, что на протяжении пяти лет я был его ближайшим сподвижником и в определенной мере разделял его пугающие изыскания в области неизведанного. Я не стану отрицать – хотя память моя ныне зыбка и путанна, – что ваш свидетель мог видеть нас вместе, как он и утверждает, на Гейнсвиллском шоссе, когда в половине двенадцатого той роковой ночи мы направлялись к Большим Кипарисовым топям. Я даже подтвержу, что при нас были электрические фонари, лопаты и странная катушка провода с закрепленными на ней приборами; ибо все эти предметы сыграли свою роль в той единственной омерзительной сцене, что навеки выжжена в моем потрясенном сознании. Но относительно того, что последовало за сим, и причин, по которым меня одного, пребывающего в беспамятстве, обнаружили на краю болота на следующее утро, я вынужден настаивать на прежнем: мне неизвестно ничего, кроме того, что я повторял вам вновь и вновь. Вы твердите мне, будто на болотах и в их окрестностях нет ничего, что могло бы послужить местом действия для столь жуткого эпизода. Я же отвечу: мне неведомо ничего, кроме того, что я видел сам. Было ли то видением или кошмаром – я всем сердцем надеюсь, что так оно и было, – но это всё, что сохранил мой разум о тех немыслимых часах, проследовавших за нашим уходом из мира людей. А почему Харли Уоррен не вернулся – он сам, его ли тень или некая безымянная сущность, которую я не в силах описать, – об этом ведомо лишь ему одному.

Как я уже упоминал, мне были хорошо известны причудливые занятия Харли Уоррена, и я отчасти разделял их. Из его обширного собрания редчайших книг, посвященных запретным предметам, я прочел все те, что были написаны на доступных мне языках; однако их число ничтожно в сравнении с манускриптами на наречиях, для меня непостижимых. Полагаю, большинство из них было на арабском; а та книга, внушенная демонами и приведшая нас к роковой развязке – книга, которую он унес с собой в кармане за пределы человеческого бытия, – была испещрена знаками, подобных которым я никогда не встречал. Уоррен так и не открыл мне, что именно в ней содержалось. Что же касается характера наших изысканий – неужели мне снова повторять, что я утратил о них всякое ясное представление? Мне кажется даже милосердным, что это знание покинуло меня: то были занятия зловещие, и я предавался им скорее под воздействием неохотного, болезненного очарования, нежели по истинной склонности. Уоррен всегда довлел надо мной, и порой я испытывал перед ним страх. Я помню, как содрогнулся, увидев выражение его лица в ночь перед тем ужасным происшествием, когда он без устали рассуждал о своей теории – о том, почему некоторые мертвецы никогда не разлагаются, но почиют плотными и лоснящимися в своих могилах на протяжении тысячелетий. Но теперь я его не боюсь, ибо подозреваю, что он познал ужасы, превосходящие моё воображение. Теперь я боюсь за него.

Ещё раз повторю: у меня нет отчетливого представления о нашей цели в ту ночь. Несомненно, она была связана с неким откровением из книги, которую Уоррен взял с собой, – того древнего тома с неразборчивыми письменами, что был доставлен ему из Индии месяцем ранее; но клянусь, я не знаю, что именно мы хотели обрести. Ваш свидетель утверждает, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвиллском шоссе на пути к Большим Кипарисовым топям. Вероятно, это правда, но в моей памяти не сохранилось ясного отпечатка тех минут. Картина, навеки опалившая мою душу, – единственная и неизменная, и час тогда, должно быть, был далеко за полночь, ибо ущербный серп луны стоял уже высоко в подернутых маревом небесах.

Местом тем было древнее кладбище; столь древнее, что я трепетал, видя мириады примет незапамятных времен. Оно располагалось в глубокой, сырой лощине, поросшей густой травой, мхом и диковинными ползучими сорняками, и воздух там был пропитан тлетворным смрадом, который праздное воображение нелепо связывало в моем сознании с гниющим камнем. Повсюду зияли следы запустения и ветхости, и меня преследовала мысль, будто мы с Уорреном – первые живые души, вторгшиеся в смертоносную тишину столетий. Над краем долины бледный рог убывающей луны тускло мерцал сквозь зловонные испарения, словно источаемые неведомыми катакомбами; и в его неверных, дрожащих лучах я различал отталкивающее нагромождение антикварных плит, урн, кенотафов и фасадов мавзолеев: всё это крошилось, зарастало мхом, пестрело пятнами сырости и наполовину тонуло в нездоровом изобилии уродливой растительности. Первое отчетливое впечатление от моего пребывания в этом жутком некрополе связано с тем, как мы с Уорреном замерли перед некой полуразрушенной гробницей и сбросили на землю ношу, которую, казалось, несли до того. Тогда я осознал, что в руках у меня был электрический фонарь и две лопаты, в то время как мой спутник держал аналогичный фонарь и переносной телефонный аппарат. Не было произнесено ни слова, ибо и место, и задача, по-видимому, были нам обоим известны; мы без промедления взялись за лопаты и принялись очищать от трав, сорняков и наносного грунта плоское архаичное надгробие. Обнажив всю его поверхность, состоявшую из трех массивных гранитных плит, мы отступили на несколько шагов, чтобы окинуть взглядом это кладбищенское зрелище; Уоррен, судя по всему, предавался неким мысленным расчетам. Затем он вернулся к гробнице и, используя лопату в качестве рычага, попытался приподнять плиту, ближайшую к каменным руинам, что некогда могли быть монументом. Потерпев неудачу, он жестом призвал меня на помощь. Наконец наше общее усилие сдвинуло камень, и мы, приподняв его, отвалили в сторону.

Поднятая плита открыла взору зияющую черноту, из которой вырвалось столь тошнотворное зловоние миазмов, что мы в ужасе отпрянули. Однако спустя некоторое время мы вновь приблизились к провалу и обнаружили, что испарения стали менее удушающими. Свет фонарей выхватил верхние ступени каменной лестницы, с которых сочилась некая мерзкая влага, рожденная в недрах земли; ступени эти были зажаты между сырыми стенами, покрытыми наростами селитры. И вот тогда впервые моя память фиксирует звуки речи: Уоррен обратился ко мне с долгой и обстоятельной тирадой; он говорил своим мягким тенором – голосом, звучавшим удивительно невозмутимо в столь зловещих обстоятельствах.

– Мне искренне жаль, Картер, что тебе приходится сопровождать меня, – произнес он, – но дело это поистине слишком значимо, чтобы я мог позволить себе действовать в одиночку. Ты решителен и хладнокровен, и я убежден, что даже при возникновении самых тяжких испытаний ты не оставишь меня. Верю, что будь в тебе хоть капля душевной слабости, я не стал бы просить тебя об этом, ибо не желаю подвергать риску того, кто не может быть полезен. И всё же, Картер, – продолжал он, – я не стану скрывать: я ожидаю увидеть нечто такое, от чего разум любого человека, менее твердого в своих убеждениях, нежели ты, мог бы помутиться. Тебе ведомо, что наши изыскания всегда лежали в плоскости, которую заурядные умы сочли бы безумием. Тебе известно также, что я давно подозревал существование определенных явлений – и что ныне я наконец обрел доказательства. Я убежден: в этой гробнице, там, внизу, за этой лестницей, сокрыто то, что послужит окончательным подтверждением моей теории. Помнишь, о чем я толковал вчера – о том, почему некоторые тела не подвластны тлену? Помнишь мои выводы? Этой ночью мы узнаем, был ли я прав.

При этих словах меня пронзил внезапный озноб, и я почти раскаялся в том, что согласился следовать за ним. Однако, как он и заметил, я был напорист и тверд; к тому же Уоррен действительно обладал над моей волей непостижимой властью. Посему я выслушал его в молчании и, когда он умолк, лишь кивнул в ответ.

– Теперь, Картер, – промолвил он, – ты должен остаться здесь. Я спущусь один. Ты возьмешь телефон и будешь поддерживать со мной связь. Если мне потребуется помощь, я дам знать. Но я не хочу, чтобы ты подвергал себя тому, что может поджидать меня внизу. Ты понимаешь?

Я вознамерился возразить, но он властным жестом оборвал меня.

– Нет, – отрезал он. – Это не обсуждается. Ты останешься здесь. Держи аппарат и будь готов действовать по моему сигналу. Я возьму фонарь и начну спуск. Если я задержусь слишком долго и тебя охватит тревога, помни: что бы ты ни услышал, что бы тебе ни померещилось, ни при каких обстоятельствах не спускайся за мной. Обещай мне это.

Я дал обещание.

Он взял фонарь, проверил снаряжение и начал спуск, постепенно исчезая в черной пасти провала, откуда всё еще тянуло тлетворным дыханием. Я замер над отверстием, чувствуя, как по телу разливается безотчетный ужас и – одновременно с ним – странное, мучительное любопытство. Сжимая в руках трубку телефона, я наблюдал, как луч его фонаря скользит всё ниже по осклизлым ступеням и влажным стенам, пока наконец не растворился в непроглядном мраке.

Долго – или так мне лишь почудилось – я стоял в ожидании, окруженный древними плитами и разлагающимися мавзолеями. Луна замерла над лощиной, и её мертвенный свет серебрил влажную зелень, осыпающийся камень и тот черный зев, в котором скрылся Уоррен, словно поглощенный самой землей. Вокруг не раздавалось ни звука, кроме едва уловимого шороха ветра в высокой траве и – порой – доносившегося из недр едва слышного капания воды.

Наконец в трубке ожил его голос.

– Картер, – произнес он.

Я с невыразимым облегчением прижал телефон к уху.

– Я здесь, – отозвался я.

– Я достиг подножия лестницы, – продолжал он. – Здесь коридор. Каменный ход. Стены покрыты некой маслянистой слизью. Я продвигаюсь вглубь.

Голос его звучал ровно, будто он описывал прогулку по залам знакомого дома. Я попытался было расспросить его о том, что он видит, но он не позволил мне вставить ни слова.

– Здесь дверь, – сообщил он. – Кованая железная дверь. На ней выбиты причудливые знаки. Полагаю, это именно то, что я искал. Я намерен открыть её.

Я слышал звуки его усилий, резкий металлический скрежет где-то глубоко внизу; затем раздался глухой стон, словно тяжелый предмет был сдвинут с места.

– Дверь поддалась, – произнес он. – Картер, здесь…

Он осекся. Я слышал лишь его хриплое, прерывистое дыхание – и затем снова его голос, на сей раз напряженный, хотя он всё еще пытался сохранять самообладание.

– Это ужаснее, чем я предполагал, – выдохнул он. – Здесь нечто… нечто, не поддающееся описанию. Я… я должен идти дальше. Не прерывай меня. Не задавай вопросов. Просто слушай.