Читать онлайн Елена Копс - Реставрация иллюзий

Софья Андреевна Воронова любила дождь. Не тот легкомысленный, грибной летний дождичек, который заставляет прохожих улыбаться и прикрывать головы ладонями, а настоящий, затяжной, серый октябрьский ливень. Такой, который заряжает с самого утра, превращая московские переулки в глянцевые акварельные наброски, а воздух делает тяжелым, пахнущим мокрым асфальтом, прелой листвой и старым камнем. В такую погоду мир вокруг словно замедлял свой безумный бег, и Соня чувствовала себя в абсолютной, звенящей безопасности.

В её полуподвальной реставрационной мастерской, располагавшейся в самом дальнем крыле элитной галереи «Арт-Престиж», всегда стоял один и тот же запах. Это был сложный, густой, почти осязаемый аромат, состоящий из сотен оттенков: резковатый пинен, сладковатое, тягучее льняное масло, сухой спирт, едкий растворитель номер четыре и тончайший, едва уловимый дух старого, иссушенного временем дерева и столетней патины. Для обычного человека этот коктейль показался бы удушающим, но для Сони он был лучшим парфюмом на свете. Запах стабильности. Запах жизни, которая не обманет.

Соня аккуратно, едва дыша, поправила тяжелые роговые очки. Они были старыми, с толстыми стеклами, и вечно сползали на кончик носа, из-за чего ей приходилось смешно вскидывать голову. Соне было тридцать два года, но сама себе она казалась бесконечно древней — кем-то вроде монастырского писца или средневекового аптекаря. Зеркала в её мастерской не было, и это было осознанным решением. Зачем? Чтобы лишний раз видеть то, что и так отлично знала? Округлые, слишком мягкие плечи, полное отсутствие талии, которую не мог скрыть даже её любимый, растянутый брусничный свитер крупной вязки, и вечно растрепанные, заколотые первой попавшейся под руку деревянной палочкой темно-каштановые волосы. «Серая мышь», — добродушно говорила её покойная бабушка, профессор искусствоведения. «Зато умная. Умным женщинам зеркала только мешают».

Соня склонилась над подрамником. В её руке, зажатая тонкими, испачканными в темной краске пальцами, подрагивала тончайшая кисть из колонка — «нулёвка». На мольберте покоился небольшой пейзаж неизвестного мастера середины девятнадцатого века, условно именовавшийся в каталоге «Опушка леса перед грозой». Накануне Соня обнаружила на нем глубокий, варварский скол красочного слоя — кто-то из грузчиков неудачно переставил раму.

Теперь она занималась тем, что профессионалы называют «тонированием». Это была тончайшая, почти сакральная работа: нужно было не просто заполнить пустоту краской, а внедриться в замысел художника, повторить его мазок, угадать состав лака, который за полтора века пожелтел и изменил первоначальный цвет.

— Еще чуть-чуть охры, — прошептала Соня сама себе, слегка прищурив левый глаз. — И капельку умбры. Совсем на кончике... Вот так.

Она сделала микронное движение кистью. Время для неё остановилось. В мастерской царил полумрак, и только мощная бестеневая лампа на гибкой ножке заливала холст ярким, хирургическим светом. Здесь, под землей, не существовало ни курсов валют, ни пробок на Садовом кольце, ни того гнетущего одиночества, которое обычно наваливалось на Соню по вечерам, когда она возвращалась в свою пустую однокомнатную квартиру на окраине. Здесь она была демиургом. Она возвращала мертвым вещам их бессмертие.

Тишину бесцеремонно, с мясом выдрал резкий, дребезжащий звук зуммера внутренней связи. Соня вздрогнула, рука дрогнула, и кисть оставила на холсте крошечный, но совершенно лишний мазок.

— Проклятье, — тихо выдохнула она, мгновенно хватая ватный тампон, смоченный в разбавителе, и аккуратнейшим движением снимая свежую краску. Сердце заколотилось где-то в горле. Внутренняя связь работала только в экстренных случаях.

Она нажала на черную кнопку тяжелого пластикового аппарата, установленного на стене еще в советские времена.

— Да? Что случилось?

Из динамика, захлебываясь от рыданий и шипения помех, вырвался голос Ксюши, секретарши директора:

— Софья Андреевна! Сонечка, пожалуйста... поднимитесь! Он приехал! Сам приехал!

— Кто «сам»? — Соня нахмурилась, вытирая руки о серую от времени ветошь. — Аркадий Николаевич у себя?

— В том-то и дело! — Ксюша почти кричала, переходя на ультразвук. — Потапов приехал! Глеб Игоревич! Он внизу, рвет и мечет, у него охрана... А Аркадий Николаевич не отвечает! Дверь в кабинет заперта изнутри, я стучу, звоню на мобильный — тишина! Соня, мне страшно, Потапов обещал тут всё разнести! У вас же есть мастер-ключ? Пожалуйста!

Связь оборвалась короткими гудками. Соня несколько секунд смотрела на трубку. Имя Глеба Потапова в галерее «Арт-Престиж» произносили исключительно шепотом, округляя глаза от благоговения и ужаса. Миллиардер, владелец заводов, портов и каких-то бесконечных сибирских месторождений, он одновременно являлся самым крупным и самым безжалостным коллекционером русской живописи конца девятнадцатого — начала двадцатого веков. У него был тяжелый характер, огромные деньги и абсолютное, почти звериное чутье на подделки.

Две недели назад Потапов передал в «Арт-Престиж» на временное хранение и предпродажную экспертизу жемчужину своей коллекции — полотно Исаака Левитана «Сумерки. Стога». Картина оценивалась в какую-то астрономическую сумму с шестью нулями, и Соня лично провела трое суток, изучая холст под микроскопом и в ультрафиолетовых лучах, чтобы составить экспертное заключение для страховой компании. Подлинник был безупречен.

— Ну вот, — вздохнула Соня, глядя на неоконченную «Опушку леса». — Прощай, тишина.

Она стянула с рук тонкие латексные перчатки, бросила их в урну, привычным жестом дернула ворот старого свитера и вытащила из кармана тяжелую связку ключей. Среди них был длинный, стальной мастер-ключ, открывающий любую дверь в этом здании — привилегия главного реставратора и хранителя фондов.

Когда Соня поднялась по крутой винтовой лестнице и толкнула тяжелую дубовую дверь, ведущую в главный холл галереи, она словно попала в зону повышенного атмосферного давления. Воздух здесь был наэлектризован так, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух.

Холл «Арт-Престижа» поражал византийской роскошью: мраморные полы, в которых отражались хрустальные люстры, дорогие бархатные банкетки, на стенах — полотна в тяжелых позолоченных рамах (в основном, крепкий второй эшелон передвижников, выставленный на продажу). Но сейчас вся эта роскошь казалась лишь блеклыми декорациями для человека, который мерил шагами пространство у стойки ресепшена.

Глеб Игоревич Потапов оказался именно таким, каким Соня видела его по телевизору, но вживую он производил куда более пугающее впечатление. Высокий, широкоплечий, с жесткой, военной выправкой, несмотря на дорогой, явно сшитый на заказ итальянский костюм под расстегнутым темно-серым кашемировым пальто. Его лицу с резкими, крупными чертами и упрямым подбородком позавидовал бы любой скульптор, работающий в стиле сурового реализма. Коротко стриженные темные волосы на висках тронула аккуратная, словно выбеленная инеем седина.

Потапов расхаживал по мрамору, и каждый шаг его тяжелых туфель отзывался гулким эхом. За ним, словно наскипидаренный, семенил начальник охраны галереи, отставной майор Семенчук — мужчина обычно солидный и наглый, но сейчас превратившийся в бледную, суетливую тень.

— Я повторяю для тех, кто плохо слышит, — голос Потапова был низким, бархатистым, но в нем явственно слышался хруст ломающегося льда. — Ровно сорок минут назад моя личная служба безопасности зафиксировала удаленный сбой в кодировке электронного замка бокса номер семь. Того самого, где лежит мой Левитан. Я звоню Аркадию — телефон выключен. Я приезжаю сюда — мне говорят, что директор занят. Вы что, издеваетесь надо мной?

— Глеб Игоревич, помилуйте, — лепетал Семенчук, вытирая платком лысину. — Система могла дать ложную тревогу. У нас новейшее оборудование... Аркадий Николаевич, верно, просто заперся, работает с документами. Он просил его не беспокоить...

— К черту ваши документы! — Потапов резко остановился, и Семенчук едва не врезался в его широкую спину. — Если через две минуты дверь не откроется, мои люди вынесут её вместе с куском стены. И поверьте, мне за это ничего не будет.

В этот момент его блуждающий, яростный взгляд наткнулся на Соню. Он замер. Соня стояла у дверей служебного прохода — нелепая, в своем огромном брусничном свитере, джинсах, с деревянной шпилькой в волосах и в нелепых очках. Потапов смерил её быстрым, оценивающим взглядом от ботинок на толстой подошве до растрепанной макушки. В его глазах на мгновение промелькнуло искреннее недоумение: этот человек привык, что в элитных галереях его окружают длинноногие холеные девицы с идеальными укладками и лицами, тронутыми дорогой косметологией. Соня в этот ландшафт не вписывалась никак.

— Это еще кто? — бросил Потапов, не сводя с неё тяжелых серых глаз.

— Софья Андреевна, — с облегчением выдохнул Семенчук, буквально подлетая к ней. — Наш главный реставратор. Хранитель. Сонечка, слава богу! У тебя же есть мастер-ключ? От кабинета Аркадия? И от спецхрана?

— Есть, — тихо, но удивительно спокойно ответила Соня. В отличие от Ксюши, которая уже тихо всхлипывала в углу, уткнувшись в клавиатуру компьютера, Соня не умела паниковать. Опыт работы со старинными холстами научил её главному: суета губит всё. Если холст рвется, нужно не кричать, а брать клей и иглу.

— Отлично, — Потапов сделал три размашистых шага и оказался вплотную к Соне. От него пахло морозным воздухом, дорогим табаком и каким-то горьким, изысканным парфюмом — кажется, ветивером. Он был настолько выше её, что Соне пришлось закинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Тогда пошли, Софья Андреевна. Откроете мне эту чертову дверь.

Они шли по длинному, полутемному коридору административного крыла. Соня шла впереди, стараясь стучать ботинками как можно тише, но шаги Потапова за её спиной звучали как удары метронома. Семенчук плелся сзади, тяжело отдуваясь.

Кабинет директора, Аркадия Николаевича загорского, находился в самом конце коридора, за массивной дубовой дверью с латунной табличкой. Загорский возглавлял «Арт-Престиж» последние десять лет. Это был импозантный, холеный мужчина за пятьдесят, любитель дорогих сигар, хорошего коньяка и длинных, путаных монологов о судьбах русского искусства. Соня ладила с ним исключительно потому, что никогда не лезла в его финансовые дела, а он, в свою очередь, ценил её редкий реставрационный талант и готовность работать за троих за весьма умеренную плату.

Соня подошла к двери и трижды постучала — громко, отчетливо.

— Аркадий Николаевич? Это Воронова. Извините, к вам Глеб Игоревич.

За дверью царила глухая, мертвая тишина. Соня приложила ухо к замочной скважине. Ни звука. Ни шороха шагов, ни скрипа кожаного кресла, ни дыхания. Только за окном, где-то далеко, глухо гудела Москва.

— Открывайте, — коротко бросил Потапов. Он стоял совсем рядом, Соня чувствовала кожей исходящее от него тепло и сдерживаемую, грозовую энергию.

Она выбрала из связки длинный ключ с хитрыми бородками, вставила его в скважину. Ключ повернулся на удивление легко — два оборота. Замок щелкнул. Соня взялась за тяжелую латунную ручку, потянула дверь на себя и сделала шаг внутрь, собираясь произнести дежурные извинения.