Читать онлайн Вера Рева - Сад избранных

Часть I. Зов пустоши

Ты просыпаешься и понимаешь: всё, что у тебя есть, — это свобода. Свобода выбирать, что есть, с кем спать, какую картинку поставить на экран. Свобода, от которой тебя тошнит, потому что она не наполняет, а высасывает. Ты — идеальный гражданин мира, где всё можно, и именно поэтому нельзя ничего. Каждый твой выбор — ещё одна капля крови, и ты даже не знаешь, зачем продолжаешь этот бесконечный танец. Вокруг — город, который дышит неоном и жрёт своих детей, но ты не видишь этого, пока кто-то близкий не падает замертво. Прямо у тебя на глазах. И ты стоишь над телом, чувствуя, как внутри разверзается чёрная дыра. Не боль. Не гнев. Пустота. Та самая, из которой не выбираются. Если только не найдётся кто-то, кто скажет: хватит. Кто протянет руку не для того, чтобы утешить, а чтобы вырвать тебя из этого студня. Кто покажет Ограду — не тюрьму, а спасительный загон, где каждый шаг расписан, каждый вдох подчинён ритму, и нет больше муки выбора. Но цена — это твоя воля. Вся, без остатка.

И ты согласишься. Потому что свобода, которую ты знал, — это лезвие, медленно режущее плоть. Это голос, который нашёптывает: ты можешь всё, — но молчит о том, зачем. И ты режешь себя снова и снова, просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой ватной тишины, в которой нет ни Бога, ни смысла, ни другого человека. А Ограда — это рука, которая зажимает рану, не давая истечь кровью. Больно? Да. Но ты хотя бы жив. Ты больше не выбираешь. За тебя выбрали. И от этого — странно, противоестественно, пугающе — на душе впервые за долгое время делается тихо. Но вот ты стоишь на пороге, оглядываясь назад, туда, где осталась твоя прежняя жизнь. Или это была не жизнь, а только её имитация, белый шум, в котором утонул твой последний настоящий крик? Ты делаешь шаг. И дверь закрывается.

Глава 1. Пепел старого мира

Дождь в Городе пах не водой, а мокрой известкой и отработанным электричеством — так пахнет воздух возле трансформаторных будок, когда искрит. Михаил стоял на двадцать седьмом этаже жилого кластера «Эдем-4» и смотрел вниз, где улицы кишели светящимися пунктирами машин, бесконечными, как чётки, которые перебирает безумный. Окно было распахнуто настежь — в квартире сестры всегда стояла духота, сколько бы кондиционеры ни гнали прохладу. Теперь духота пахла ещё и телом. Пахла Лерой. Той, что осталась лежать в спальне на сбитых простынях с пустым пузырьком снотворного на тумбочке.

Он не плакал. Слёзы придут позже, когда он будет сидеть в пластиковом кресле морга и подписывать бумаги, и там запахнет формалином и казённым мылом, а сейчас — сейчас он просто стоял и смотрел, как Город живёт. Город не знал о Лере. Город не знал ни о ком. Стена напротив — панельная, серая, в потёках — мигала рекламным экраном размером с футбольное поле. Экран показывал женщину с прозрачными глазами и губами цвета раздавленной клубники. Она беззвучно открывала рот, и снизу бежала строка: «Ты уникален. Мы знаем, чего ты хочешь. Доверься алгоритму». Михаил машинально коснулся запястья, где под кожей, чуть выше пульса, сидел собственный чип — крохотное зерно, связывавшее его с Сетью, с работой, с банком, с медицинским профилем, с историей всех его покупок и желаний. Лера вырезала свой чип кухонным ножом за три часа до того, как выпила таблетки. Он нашёл его в ванной, в лужице крови, похожей на раздавленную вишню. Крохотный, скользкий, ещё тёплый.

«Ты уникален. Мы знаем, чего ты хочешь».

Лера хотела тишины.

Михаил отвернулся от окна, от экрана, от Города и пошёл в спальню. Там, на кровати, сестра лежала так, как ложатся не спать, а умирать — на боку, поджав колени к животу, кулачки прижаты к подбородку. Будто младенец в утробе. Только кожа уже тронулась восковой желтизной, и на шее, под левым ухом, проступило пятно — кровь, остановившая свой бег. Он сел на пол возле кровати и впервые за сутки позволил себе вдохнуть не поверхностно, а глубоко, до боли в диафрагме. Воздух в лёгкие вошёл густой, плотный, будто ватный. Он пах ее духами — лаванда, амбра, что-то ещё — и сладковатым, тошнотворным запахом лекарства. Запах смерти, который ни с чем не спутаешь, даже если никогда раньше не чувствовал.

«Почему?» — спросил он вслух. Голос в пустой квартире прозвучал глухо, как в колодце. Ответа не было. На тумбочке лежал её планшет, экран ещё светился — она оставила запись. Михаил протянул руку, коснулся холодного стекла. Видео запустилось само, потому что Город знал, чего он хочет.

На экране появилось лицо Леры — живое, подвижное, с теми же прозрачными глазами, что у женщины с рекламы, только у Леры в глазах стояла не пустота, а какая-то звенящая, страшная ясность. Она сидела на этой самой кровати, кутаясь в серый плед, и говорила быстро, словно боялась не успеть.

— Миш, если ты это смотришь, меня уже нет. Не вини себя. Не вини никого. Я просто устала. Ты поймёшь. Ты всегда понимал больше, чем я. Но одну вещь ты, может быть, ещё не понял. Слушай меня. Слушай очень внимательно. Свобода — это не выбор. Свобода — это когда тебе не нужно выбирать. Потому что выбор — это боль. Каждый раз, когда ты выбираешь, ты что-то убиваешь. Возможность. Версию себя. Другого человека. Мы живём в мире, где можно всё, Миша. Всё можно — и от этого нельзя ничего. Понимаешь? Ничего нельзя, потому что всё одинаково бессмысленно. Я могла стать кем угодно. Я могла поехать в любую точку мира. Я могла заказать еду из любой кухни, посмотреть любой фильм, прочитать любую книгу, любить любого человека. И я пробовала. Я всё пробовала. И всё было… никак. Как песок. Как белый шум. Ты меня слышишь? Белый шум. Наша жизнь — это белый шум. Нас учат, что свобода — это счастье. А это проклятие. Нам не дали Ограды, Миша. Нам не дали Закона, который был бы больше нас. Нам сказали: «Вы боги». Но мы не боги. Мы — испуганные дети в пустой комнате, где слишком много игрушек. И мы не знаем, какую взять, и от этого хотим разломать их все. Или себя.

Она замолчала, провела ладонью по волосам — жест, знакомый с детства — и улыбнулась. Улыбка вышла кривая, жалкая, но в ней мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Я пыталась найти Ограду. В людях, в работе, в удовольствиях. Но всё это было — дырявое. Ты прислоняешься, а оно рвётся. Потому что никто не хочет быть Оградой. Все хотят быть свободными. И я поняла: единственная Ограда, которую у меня не отнимут, — это смерть. Только она говорит «нет» окончательно. Только она ставит точку. Я не сумасшедшая. Я просто устала быть богом. Я хочу быть овцой. Пусть ведут. Пусть решают. Пусть будет кто-то, кто скажет: «Вот это можно, а это нельзя, и это нельзя не потому, что это плохо, а потому, что так надо, и в этом есть смысл». А у нас нет смысла. Смысл — это когда нельзя. А когда всё можно, смысла нет.

Она замолчала. На экране задрожала полоска прогресса — запись подходила к концу. Лера наклонилась ближе, и Михаил увидел у неё на шее, под левым ухом, крохотную родинку — ту самую, которую он помнил с детства, когда купал её в ванночке, а она плескалась и смеялась. Он тогда был старшим братом, защитником. Защитник не справился.

— Прощай, Миша. Найди себе Ограду. Найди того, кто возьмёт твою свободу и даст тебе покой. И тогда, может быть, ты не кончишь, как я. Я тебя люблю. Выключи это. И живи. Как-нибудь.

Экран погас. Тишина в квартире стала плотной, как вода. Михаил сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и чувствовал, как в груди, под рёбрами, медленно разгорается не боль даже, а какая-то чёрная, холодная пустота, которая расширяется, пожирая внутренности. Он вспомнил, как в детстве читал про чёрные дыры в космосе — объекты такой массы, что затягивают в себя даже свет. Вот такая дыра разверзлась теперь в нём. Она втягивала и Леру, и Город, и весь мир, и его самого.

Он дотронулся до холодной Лериной руки. Кожа была как пергаментная бумага — тонкая, сухая, чужая. Он подержал пальцы в своей ладони, потом отпустил. Встал. На негнущихся ногах прошёл в ванную, где на кафельном полу ещё темнело пятно крови — там, где она вырезала чип. Наклонился, поднял влажное полотенце, машинально вытер пальцы. Потом увидел себя в зеркале — высокий, сутулый мужчина двадцати восьми лет с трёхдневной щетиной, красными веками и взглядом, который не выражал ничего, кроме бесконечного, бездонного удивления. Удивления перед тем, что мир продолжает существовать, когда Леры больше нет.

Он зачем-то открыл аптечку. Там, среди пузырьков и блистеров, лежал её скальпель — тонкое лезвие с пластиковой ручкой, которым она ковыряла свою плоть. Михаил взял его, повертел в пальцах. Потом так же машинально приложил лезвие к запястью, где под кожей сидел его собственный чип. Кожа в этом месте была чуть светлее — маленький шрам от вживления, заживший в первый же день. Он надавил. Боль оказалась острой, отрезвляющей. Тонкая струйка крови побежала по руке, закапала в раковину.

«Не сейчас», — сказал он себе. Или не себе. Кому-то ещё, кто был внутри и пока не имел имени. Положил скальпель на край раковины. Смыл кровь холодной водой. Вышел из ванной.

В гостиной на столе стояла недопитая чашка кофе — Лера, видимо, пила его, прежде чем лечь. Рядом лежала раскрытая книга в мягкой обложке — «Исповедь» Августина. Михаил взял её, прочёл наугад: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Он отложил книгу. Лера искала Бога. Она искала Бога во всех этих словах, а нашла только белый шум.

Телефон в кармане завибрировал — навязчиво, требовательно. Сообщение от автоматической системы: «Уважаемый гражданин Михаил Стрельцов, ваш биометрический профиль зафиксировал стрессовое состояние. Вам рекомендован отдых и обращение в службу психологической поддержки. Желаете соединиться с оператором?» Михаил сжал челюсти, нащупал кнопку сброса, нажал. Через три секунды новое сообщение: «Система напоминает, что в соответствии с законом о психическом здоровье граждан № 2047-ФЗ вы обязаны зарегистрировать кризисный эпизод в личном кабинете. В случае невыполнения ваш доступ к социальным сервисам может быть ограничен». Он швырнул телефон на диван.

Город заботился о нём. Город знал, чего он хочет. Михаил подошёл к окну и распахнул его снова. Дождь усилился — теперь он хлестал по стеклу, по подоконнику, капли залетали внутрь, холодные, колючие. Он высунул голову наружу и вдохнул полной грудью, так, что лёгкие обожгло сыростью. Внизу, под неоновым маревом, копошились люди — чёрные точки, муравьи, каждый со своим чипом, со своим профилем, со своей уникальной свободой. Свободой выбирать, что есть на завтрак, какого цвета автомобиль, какого пола партнёр, какого бога славить или не славить никакого. Свободой, которая убила его сестру.

Он вдруг вспомнил одну ночь из прошлого — им было, наверное, десять и восемь. Они сидели на даче у бабушки, на чердаке, и смотрели в маленькое окошко на звёзды. Лера спросила: «Миш, а почему звёзды не падают?» — «Потому что они привязаны», — ответил он тогда, сам не зная почему. «Кто их привязал?» — «Не знаю. Но если бы не привязали, они бы упали и сгорели». Она задумалась, а потом сказала: «Значит, привязь — это хорошо. Привязь спасает». Теперь Лера была звездой, которая сорвалась.

Он отпрянул от окна. Прошёл на кухню, открыл холодильник — внутри, аккуратно разложенные по контейнерам, лежали продукты, заказанные Сетью на основе её предпочтений. Соевое мясо, органические овощи, проростки пшеницы. Здоровое питание для здоровой женщины, которая три часа назад перестала дышать. Михаил закрыл дверцу и прислонился лбом к холодному пластику.