СЕДЬМОЙ НАСЛЕДНИК - страница 2

— Норвежский консорциум — это не то, чем кажется, — сказал я. — За ним стоят другие люди. Они хотят, чтобы мы подписали бумаги. А потом они заберут то, что нам принадлежит.

Отец не изменился в лице. Но я увидел, как тёмное облако за его спиной дрогнуло. Чуть-чуть. На мгновение. Тень стала меньше.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он холодно.

— Я это вижу, — ответил я честно.

Каспар засмеялся:

— Он бредит! После падения с лошади у него повредился мозг! Отец, отправь его к врачу!

Отец поднял руку. Каспар замолчал. Мгновенно. Как будто кто-то выключил звук.

— Роуэн, — сказал отец. — Если ты прав, ты получишь доступ к семейному фонду на два года раньше. Если ошибаешься — ты будешь учиться дома. Без доступа к интернету. Без друзей. Только книги. Только экономика.

Я кивнул.

— Договорились.

И тогда я понял первую истину богатой семьи: здесь любовь измеряется в процентах. А вторая истина была горше: настоящее богатство — это не деньги. Это возможность влиять на реальность. И у меня была эта возможность. Только я ещё не знал, как ею пользоваться.

После завтрака я вернулся в свою комнату.

Она была огромной. Больше, чем моя квартира в прошлой жизни. Кровать с балдахином. Библиотека в триста томов. Вид на парк с фонтанами. На столе — ваза с цветами. На полу — ковёр, в котором утопала нога.

Я сел на кровать и стал думать.

Итак, я умер. Я родился снова. Я в теле шестилетнего ребёнка. У меня есть семья, в которой деньги есть у всех, а жизни — не у всех. У меня есть странная способность видеть то, что другие прячут. И у меня есть два пути.

Первый: стать одним из них. Научиться прятать. Научиться улыбаться. Научиться носить маску так, чтобы она приросла к лицу. Стать наследником фон Хагеном, который управляет активами и не задаёт лишних вопросов.

Второй: остаться собой. Артёмом Соколовым, который умер у кафе и который знает, что смерть пахнет озоном. Который знает, что последняя мысль была не о деньгах, а о маме, которая будет плакать.

Я не знал, какой путь выберу. Но я знал, что выбор будет трудным.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. И в этот момент услышал это.

Шёпот.

Тонкий, едва уловимый, как сквозняк под дверью.

— Роуэн… Роуэн…

Я открыл глаза. В комнате никого не было.

— Роуэн… — снова прозвучало откуда-то снизу. Из-под пола.

Я сел. Сердце стучало быстро, как у ребёнка, который услышал шаги в темноте. Но я не был ребёнком. Я был взрослым человеком, который только что умер и очень удивился.

Я спустился с кровати. Мои ноги — маленькие, нелепые — ступили на холодный мрамор. Я пошёл на звук.

Голос вёл меня в библиотеку. Между стеллажами было тихо и пахло старой бумагой и воском. Я шёл медленно, касаясь пальцами корешков книг. И вдруг заметил то, чего не видел раньше.

За одним из стеллажей, у самой стены, была дверь.

Маленькая. Тёмная. Почти незаметная. Я бы прошёл мимо, если бы не голос. Он шёл из-за неё.

Я подошёл. Приложил ладонь к холодному дереву.

И дверь открылась.

Медленно, без скрипа, как будто её открыли изнутри.

За ней была лестница. Узкая, каменная, уходящая вниз, в темноту. И оттуда шёл свет. Слабый, синеватый, пульсирующий, как дыхание.

Я стоял на пороге и смотрел вниз.

И голос сказал:

— Ты пришёл. Наконец-то.

Я сделал шаг.

И дверь за мной закрылась.

Лестница была холодной.

Я считал ступени, чтобы не думать о том, что делаю. Одна. Две. Три. Камень под босыми ногами был гладким, отполированным временем. Где-то на десятой ступени я понял, что иду слишком долго. Лестница уходила глубже, чем должен был уходить любой подвал. Воздух становился прохладнее, но не сырым, а каким-то чистым, будто профильтрованным. И свет. Синеватый, пульсирующий. Он становился ярче с каждым шагом.