Читать онлайн Denis Wan - СЕДЬМОЙ НАСЛЕДНИК

СЕДЬМОЙ НАСЛЕДНИК.

Смерть пахла не серой и не цветами. Она пахла озоном и горелой проводкой.

Я стоял в луже собственной крови, смотрел на опрокинутый трансформатор и думал о том, что надо было брать отпуск. Мысли текли медленно, вязко, как сироп. Кто вообще ставит трансформатор у выхода из кафе? Кто разрешает подключать к нему гирлянды? И почему именно сегодня, именно в тот вечер, когда я наконец решил, что жизнь, кажется, начала налаживаться?

Мне было двадцать восемь. Я работал программистом в маленькой конторе, где начальник называл нас «семьёй», но забывал платить вовремя. У меня была съёмная квартира с пятнами на потолке, кредит на телефон и мама в другом городе, которая звонила по воскресеньям и всегда спрашивала одно и то же: «Ты поел?»

Я не успел ответить на её последний звонок. Он был в четверг. Я перезвонил в субботу, но она не услышала. А в воскресенье я уже стоял у кафе и смотрел, как белый свет заливает всё вокруг.

Последняя мысль была не о деньгах. Не о работе. Не о несбывшихся планах. Последняя мысль была: «Мама будет плакать».

А потом — тишина.

Я не сразу понял, что тишина — это тоже звук. Она была мягкой, воркующей, как шёлк по коже. И пахла она сандалом и свежестью. И где-то очень далеко, за слоем этой тишины, кто-то тихо говорил.

Я открыл глаза.

Потолок был расписан фресками. Я знал это слово — в прошлой жизни я любил искусство, пока не начал тонуть в кредитах. На потолке были ангелы с длинными трубами и облака, написанные так искусно, что казалось, будто они движутся. Свет шёл не от лампы, а откуда-то из глубины комнаты, от высокого окна с бархатными шторами.

Я лежал на кровати. Она была огромной, как футбольное поле. Простыни пахли так, будто их гладили вручную и складывали с молитвой. Рядом на столике стоял стакан воды и ваза с белыми цветами.

Я попробовал пошевелиться. Руки были маленькие. Нелепые. Детские. Я поднял одну и посмотрел на неё, как на чужую вещь. Кожа была бледная, ногти аккуратно подстрижены. На запястье — тонкая цепочка с медальоном.

— Сэр, вы проснулись?

Я повернул голову. Надо мной склонилась женщина в строгом сером костюме. Идеальная причёска. Идеальная улыбка. Но в глазах — лёгкая паника, которую она пыталась спрятать.

— Где я? — спросил я.

И не узнал свой голос. Он был высокий, тонкий, детский. И говорил я не на русском. Язык был странный, певучий, с длинными гласными. Язык, которого я никогда не учил. Но я его знал. Знал так, будто говорил на нём всю жизнь.

Женщина вздрогнула.

— Вы в поместье «Сияние», сэр, — сказала она, осторожно подавая мне стакан. — Вы упали с лошади вчера. Врачи сказали, сотрясение. Ваш отец будет недоволен, что вы не присутствовали на утреннем совете.

Я взял стакан. Пальцы дрожали. Вода была холодной и чистой, такой чистой, что казалась сладкой.

— Как меня зовут? — спросил я.

Женщина замерла. Её улыбка на секунду дрогнула.

— Сэр, это не смешная шутка. Вам нужно отдохнуть. Я позову доктора.

— Как меня зовут? — повторил я.

Она посмотрела на меня внимательно. Долго. Потом тихо сказала:

— Роуэн. Роуэн Аделард фон Хаген. Вы — младший сын лорда Валерьяна фон Хагена.

Я закрыл глаза.

Роуэн. Значит, я теперь Роуэн.

Я не знал, кто такой лорд Валерьян фон Хаген. Но я уже чувствовал, что попал не туда, куда собирался. Вокруг было слишком много бархата. Слишком много тишины. Слишком много запаха денег — я узнал этот запах, он был сладковатый, тяжёлый, как духи богатой тётки, которая приезжает на праздники и дарит конверты.

Женщина вышла. Я остался один.

Я сел на кровати и посмотрел в зеркало напротив. Оттуда на меня смотрел мальчик лет шести. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Губы сжаты в тонкую линию. И глаза. Взрослые глаза. Глаза человека, который только что умер и очень удивился.

Я поднял руку. Мальчик в зеркале поднял руку. Я моргнул. Он моргнул.

— Здравствуй, Роуэн, — сказал я тихо. — Будем знакомы.

И тогда я вспомнил всё.

Не сразу. Память приходила кусками, как плохо смонтированный фильм. Сначала — запах озона. Потом — вспышка. Потом — голос. Женский, ровный, немного синтезированный, как у навигатора в телефоне. Он сказал: «Ошибка распределения. Компенсация: перезагрузка в точке максимального потенциала. Желаем удачи».

Максимальный потенциал. Богатая семья. Семья фон Хаген. Владельцы корпорации «Аврора», которая контролировала половину энергетического рынка Европы. Семья, в которой дети рождаются не для любви, а для управления активами.

Я сидел на кровати с балдахином из бархата и пытался осознать, что теперь моя годовая рента, наверное, больше, чем весь бюджет города, в котором я родился.

И знаете, что я почувствовал?

Облегчение.

Вот честно. Первое, что я почувствовал, — это облегчение. Как будто кто-то наконец снял с моих плеч тяжёлый рюкзак, который я тащил двадцать восемь лет. Кредиты. Съёмная квартира. Начальник, который забывает платить. Страх, что телефонный звонок разбудит меня ночью и скажет, что маме плохо, а у меня нет денег на билет.

Всё это исчезло. Растворилось. Я был в богатой семье. Теперь всё будет легко.

Эта мысль была такой сладкой, что я почти засмеялся. Почти.

Потому что где-то на дне этой сладости уже шевелилось что-то другое. Тихое, холодное. Как червяк в яблоке. Что-то говорило мне: «Не радуйся слишком быстро. Ты ещё не знаешь, за что здесь платят».

Я не стал слушать. Я был ребёнком. У меня были фрески на потолке. У меня была цепочка с медальоном. У меня впереди была целая жизнь, и в этой жизни не было места кредитам.

Как же я ошибался.

Дверь открылась без стука.

В комнату вошёл мужчина. Высокий, седой, с глазами цвета льда. Он был одет в тёмный костюм, который сидел на нём так идеально, будто костюм родился вместе с ним. Он не улыбнулся. Не поздоровался. Он просто посмотрел на меня, как смотрят на станок, который вдруг начал работать неправильно.

— Роуэн, — сказал он. Голос был ровный, без эмоций, как у диктора, читающего список акций. — Ты опоздал. Надеюсь, ты готов к разговору.

Я хотел сказать что-то умное. Что-то взрослое. Но вместо этого сказал:

— Я упал с лошади.

— Знаю, — ответил он. — Лошадь продана. Она подвела меня.

Я моргнул.

— Она не виновата.

Отец — я уже понял, что это мой отец, — посмотрел на меня долгим взглядом. В этом взгляде не было злости. Не было даже раздражения. Только холодное, отстранённое любопытство. Как будто я был задачей, которую нужно решить.

— Лошадь не выполнила свою функцию, — сказал он. — Значит, её место не здесь. Так же и с людьми. Запомни это.

И в этот момент я впервые почувствовал то, что позже назову своим вторым зрением.

Я посмотрел на отца — и увидел за его спиной что-то странное. Не тень. Не свет. Что-то среднее. Тяжёлое тёмное облако, которое висело у него за плечами, как рюкзак, набитый камнями. Оно пульсировало. Оно давило на него. Он стоял прямо, но я видел, как это облако тянет его вниз.

Я не знал, что это. Я не знал, откуда у меня это зрение. Но я уже понимал: деньги здесь есть у всех. А вот счастье — не у всех.

— Тебе нужно учиться, — сказал отец. — Завтрак через час. Не опаздывай.

Он вышел. Дверь закрылась без звука.

Я остался сидеть на кровати и смотреть в пространство.

Значит, вот как это работает. Отец не спросил, больно ли мне. Не спросил, помню ли я, как упал. Не спросил, страшно ли мне было. Он сказал: лошадь продана. Она подвела меня.

Запомни это, Роуэн. Запомни.

Я посмотрел в зеркало. Мальчик с взрослыми глазами смотрел на меня.

— Ладно, — сказал я ему. — Начнём.

Завтрак был пыткой.

Стол длиной в десять метров. Белая скатерть, накрахмаленная так, что стояла углами. Серебро, которое отражало свет так ярко, что слепило. Фарфор с тонким золотым ободком. И шесть человек, которые сидели и молчали.

Я сел на своё место. Оно было крайним, у окна. Слева от меня сидела женщина. Бледная, тихая, с тонкими руками и глазами, которые смотрели куда-то сквозь меня. Моя мать. Она говорила только о погоде и благотворительных фондах, и даже о погоде говорила так, будто читала прогноз из вежливости.

Напротив сидел старший брат. Каспар. Ему было лет четырнадцать, но он уже выглядел как маленький взрослый. Прямая спина, гладко зачёсанные волосы, снисходительная улыбка. Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ожил, — сказал он. — Жаль. Я думал, тебя отправят в пансион.

Я ничего не сказал. Я просто посмотрел на него.

И снова увидел. Не облако, как у отца. Что-то другое. У брата за спиной было что-то острое, колючее, как осколки стекла, склеенные в форме человека. Зависть. Я не знал, откуда пришло это слово, но оно было точным. Зависть, завёрнутая в дорогой костюм.

Рядом с ним сидела девочка. Лет пятнадцати. Красивая так, что было почти больно смотреть. Идеальные волосы, идеальная кожа, идеальная осанка. Она смотрела на своё отражение в ложке и поправляла прядь, которая и так лежала идеально. Сестра. Эмилия. Модель. Уже с обложек. Уже с опытом позирования.

За ней я увидел что-то тусклое. Серое. Как пыль на бархате. Усталость. Она пряталась за улыбкой, но я её видел.

А ещё за столом был мужчина. Худой, с бегающими глазами и нервными пальцами. Он постоянно поправлял салфетку, хотя она лежала идеально. Он улыбался не в такт разговору. Он смеялся раньше, чем кто-то пошутит. Дядя. Тобиас. Брат отца.

За ним я не увидел ничего. Ни облака, ни осколков, ни пыли. Пустота. Как будто внутри него было выключено что-то важное.

Завтрак проходил в тишине. Только звон серебра. Только шорох салфеток. Только далёкий звук, будто где-то в саду работал фонтан.

И тут отец поднял голову.

— Роуэн, — сказал он. — Ты пропустил совет. Мы обсуждали слияние с норвежским консорциумом. Каспар предложил агрессивную схему. Я жду твоего мнения.

Я замер.

Мне было шесть. Мне шесть лет. И меня спрашивали, что я думаю о слиянии с норвежским консорциумом. Не о том, как дела в школе. Не о том, что мне снилось. О слиянии.

Потому что в этой семье дети — не дети. Это будущие акционеры. Их учат читать балансы раньше, чем алфавит. Их сажают за стол совета директоров в том возрасте, когда другие играют в песочнице.

Я посмотрел на отца. И впервые в жизни попробовал то, что потом назову финансовым зрением. Я не знал, как это делать. Я просто смотрел. Внимательно. Как смотрят на человека, который что-то прячет.

И я увидел.

Не цифры. Не документы. Я увидел схему. Как паутину. Норвежский консорциум был красивой упаковкой. За ней стоял кто-то другой. Конкурент. Тот, кто хотел, чтобы мы подписали бумаги и потеряли контроль. Это была ловушка. Красивая, дорогая ловушка, в которой нас ждали.

Я не знал, откуда это во мне. Может быть, от прошлой жизни. Может быть, от того самого голоса, который сказал: «Перезагрузка в точке максимального потенциала». Может быть, это и был мой потенциал. Видеть то, что другие не видят.

Я отложил ложку.

— Отец, — сказал я. — Я против.

Тишина стала физической. Я почувствовал её кожей. Каспар засмеялся. Эмилия подняла бровь. Мать уставилась в чашку. Дядя Тобиас перестал поправлять салфетку.

Отец медленно отложил вилку.

— Обоснуй, — сказал он.

И я понял: это экзамен. Не просто разговор. Экзамен. В этой семье даже завтрак — это проверка.

Я пожал плечами. Мне было плевать на правила. Я умер один раз. Второй раз я не собирался умирать в нищете и безвестности. И уж точно не собирался умирать в богатстве, которым управляют другие.