Читать онлайн Пабло Рзег - Семь имен

Семь имён

Автор – pablo_rzeg

Москва, июль 2026 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Свет

Я остановился у края мостовой, ожидая какого-то знака. Мне казалось, что над улицей должен загореться цветной свет, после которого можно будет перейти. Но прохладный утренний Лондон не собирался давать мне разрешение на переход мостовой. Лондон грохотал, ругался, звенел колокольчиками омнибусов и катил по Холборну такой поток колёс, копыт, тележек и человеческих плеч, будто все жители города решили опоздать одновременно. Недавний дождь ещё блестел между камнями; колёса разбрасывали коричневую воду, торговка водяным крессом кричала у стены, а над крышами висел угольный дым, делавший солнце похожим на медную монету.

Я сделал шаг на мостовую. Сначала увидел лицо кучера — выражение человека, который узнал будущее на секунду раньше остальных. Потом лошади взвились, сверкнули мокрые удила, улица повернулась набок, и что-то тяжёлое ударило меня в грудь.

Боли не было, а был только звук. Он был не громким, как можно было ожидать, а сухим и деловитым: треск дерева, стук железного обода о камень, и короткий крик женщины. Я успел заметить пуговицу, оторвавшуюся от моего сюртука. Она подпрыгнула в грязи и исчезла под колесом. Почему-то это показалось мне несправедливее всего остального.

Земля пахла лошадиным потом, мокрой шерстью и углём. Перед глазами лежал серый камень мостовой, исчерченный тонкими ручейками. По одному из них плыл обрывок афиши с огромным словом «GREAT»; остальная часть была втоптана в грязь. Я подумал, что слово выбрано неудачно.

Кто-то схватил меня за плечо.

— Не трогайте его! — приказал женский голос. — Если у него сломана спина, вы только добьёте его своей заботой.

Рука исчезла, и надо мной возникло лицо в белом чепце. Оно заслонило медное солнце, и на несколько мгновений мне стало легче. Девушка была молода — моложе, чем можно было предположить по её голосу, — но под глазами у неё лежали тени человека, который слишком часто встречает утро на работе. Из-под чепца выбилась тёмная прядь. На щеке виднелось маленькое пятно уличной грязи.

— Вы меня слышите?

Я хотел сказать, что слышу её, кучера, лошадей, торговку, мальчика, предлагавшего публике за пенни посмотреть на мою кровь, и ещё какой-то пронзительный звон, которого, кажется, не слышал больше никто. Но изо рта вышло только дыхание.

Девушка наклонилась ниже.

— Как вас зовут?

Ответ нашёлся сразу.

— Марк.

— Марк, а как дальше?

Как я ни старался, я никак не мог вспомнить, как дальше. За именем не находилось ни фамилии, ни дома, ни лица, которое могло бы узнать меня в толпе.

— Не знаю, просто Марк, — ответил я.

Улица медленно качнулась надо мной, словно Лондон сорвался с привычного места и поплыл куда-то вместе с домами, экипажами и небом. Девушка в белом чепце наклонилась ко мне так близко, что светлая прядь её волос коснулась моей щеки.

— Хорошо, просто Марк. Меня зовут Мэри Рид. Я служу в больнице Святого Варфоломея. Вы меня слышите, Марк?

Я слышал её голос. Сначала я слышал его отдельно от всех остальных: отдельно от торопливого голоса кучера; отдельно от сухого голоса мужчины, требовавшего позвать констебля; отдельно от голоса человека, который сказал, что нужно хотя бы 2 трезвых мужчин, чтобы донести меня; отдельно от неуместно веселого голоса прохожего, который ответил, что с поиском трезвых мужчин на этой улице могут возникнуть проблемы.

Потом разница между голосами исчезла. Слова накладывались друг на друга, ускорялись, слова потеряли смысл, и всё, что я слышал, слилось в один голос. Это был не хор, а единый голос, которому почему-то понадобились десятки чужих ртов. Он звучал сразу над самым моим ухом и в дальнем конце улицы, говорил высоким женским голосом и низким мужским, кричал и шептал одновременно. Я не понимал ни слова, но мне казалось, что он зовёт меня по имени.

Всё, что я видел, тоже начало сливаться воедино. Лицо Мэри, цилиндр над нею, взмыленные морды лошадей; медное солнце; чёрные фасады и мокрые камни мостовой; город, у которого не было ни начала, ни конца, но при этом город был не больше точки в письме от любимой женщины. Краски поблекли; тени сделались прозрачными. Все знакомые и незнакомые мне цвета слились в один белый, он исходил отовсюду и проступал из каждого предмета, заполняя промежутки между домами, людьми и мной.

Я начал слышать каждый удар моего сердца, и каждый удар отражался вспышкой этого и так бесконечно яркого света, проникающего сквозь кожу до самого последнего органа моего тела. Я начал считать эти удары. На седьмой вспышке свет стал настолько нестерпимо ярким, что я открыл глаза.

• • •

Первое, что я увидел, был свет тусклого фонаря. Но светил он так ярко, что сначала я принял его за солнце. Копоть, сырость и годы превратили штукатурку потолка в карту облаков на ослепительно чёрном небе. Из длинных окон под потолком падал холодный свет, в котором медленно двигалась пыль, и спокойствие её движения казалось оскорбительным, потому что было слишком рядом с человеческой болью.

Я лежал на одной из железных кроватей, которые стояли вдоль двух стен с военной прямолинейностью. Кроватей было не меньше двадцати, а между ними оставались узкие проходы, по которым сновали сиделки с тазами, свёрнутым бельём и кувшинами. У дальней стены горел камин, но тепла от него хватало лишь медным чайникам, которые стояли рядом с ним на решётке. Воздух пах мокрой шерстью, щёлочным мылом, уксусом, старой соломой и ещё чем-то сладковатым, чего я никак не мог припомнить.

За окном звонили колокола Смитфилда. Между ударами доносилось мычание скота, гонимого на рынок, крики погонщиков и тяжёлый шум города. Больница не отделяла страдание от обычной жизни, а только помещала его за высокие окна.

Моя правая нога была закреплена между деревянными планками и скрыта под грубой тканью. Каждый удар сердца отзывался в ней тупым толчком. Грудь перехватывало при вдохе; левую сторону головы стягивала повязка. Я попробовал приподняться, но мир немедленно качнулся.

— Если вы желаете снова оказаться на мостовой, то вам по коридору налево, и дальше третья дверь, — сказал женский голос.

Мэри стояла у изножья кровати. Уличное пальто исчезло; теперь на ней было тёмное платье с узкими рукавами, белый передник и тот же чепец, только чистый. Руки у неё были красные от холодной воды и частого мытья. В одной она держала глиняную кружку.

— Где я?

— В больнице Святого Варфоломея. Мужчины называют её палатой Иова, потому что здесь каждый считает себя самым несчастным человеком в Библии.

— А как называют её женщины?

— Женщины называют её «Моя работа».

Она поднесла кружку к моим губам. Вода имела вкус олова, но я пил её жадно. Мэри поддерживала мой затылок ладонью. Этот простой жест был и приятен, и почти невыносим: тело, которое ещё недавно безраздельно принадлежало только мне, теперь нуждалось в разрешении другого человека, чтобы просто выпить воды.

— Сколько я был без сознания?

— Несколько часов. Сейчас близится полдень.

Я посмотрел на окна. Свет за ними был серым и безразличным.

— Какой сегодня день?

— Четверг, восьмое мая.

— Год?

Мэри поставила кружку и внимательно посмотрела на меня.

— Такой же, как вчера. Тысяча восемьсот пятьдесят первый.

Я принял дату как должное, хотя глубоко во мне шевельнулись мысли о другой дате, а также о другом городе, где дома были выше колоколен, улицы светились ночью без газа, а голоса приходили из маленьких чёрных предметов. Мысль исчезла, едва я попытался рассмотреть её внимательнее.

— Значит, четверг, — сказал я. — Всё в соответствии с планом, как раз по четвергам со мной всегда случаются неприятности.

Мэри отвернулась, но я заметил, что она снова улыбнулась.

У соседней кровати пожилой мужчина с серой бородой просил табаку. Ему отвечали, что после операции табак его убьёт. Старик уверял, что это единственная причина, по которой стоит курить. Через проход лежал юноша с забинтованными руками; он смотрел в потолок и беззвучно двигал губами, словно продолжал спор, начатый до несчастья. В дальнем конце палаты кто-то стонал ровно и терпеливо, почти в такт уличному шуму.

Я потянулся к стене у кровати. Мне казалось, что там должна находиться маленькая кнопка, достаточно нажать её — и над дверью вспыхнет свет, сообщая, что мне нужна помощь. Пальцы нащупали только холодную штукатурку и шнур колокольчика.

— Что вы ищете? — спросила Мэри.

— Кнопку.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Видимо, удар по голове был серьёзнее, чем кажется.

В палату вошёл высокий человек в чёрном сюртуке. За ним следовали двое молодых мужчин, один нёс кожаный футляр, другой — тетрадь. Высокий человек шёл не торопясь, и больные умолкали ещё до того, как он подходил к их кроватям. Его седые бакенбарды были выстрижены аккуратнее всей палаты.

— Добро пожаловать в больницу, мистер «просто Марк», — неуместно веселым тоном сказал мужчина, — Я заведующий хирургией, меня зовут Доктор Уиткомб.

Он осмотрел мою голову, ощупал рёбра и попросил пошевелить пальцами ноги. Его руки были чистыми, с короткими ногтями, но совершенно голыми. Я испытал внезапное, почти животное беспокойство. Мне казалось, что он должен надеть что-то тонкое, плотно облегающее пальцы, а затем выбросить это сразу после осмотра.

— Что такое? — спросил хирург, заметив мой взгляд.

— Вы вымыли руки?

Молодой человек с тетрадью кашлянул, скрывая смешок. Доктор Уиткомб посмотрел на свои ладони.

— До вас я осматривал мистера Пимма, а мистер Пимм, смею заметить, не заразен.

— Я спрашивал не о мистере Пимме.

— Для человека, который не может вспомнить свою собственную фамилию, вы слишком настойчивы.

Он произнёс это без злости, но слова про мою фамилию прошлись по моим мыслям, как тяжёлые сапоги по мостовой Лондона.

Осмотр продолжался. Когда мистер Уиткомб коснулся правой ноги, из моего рта вырвался звук, не похожий на человеческую речь. Мэри положила руку мне на плечо. Я схватился за неё и сжал сильнее, чем следовало. Она не отдёрнула пальцев.

— Кость сломана, — сказал хирург. — Рана загрязнена. Её придётся очистить и правильно сложить отломки. Но меня больше беспокоит грудь. Если ночь пройдёт спокойно, утром мы займёмся ногой.

— А если ночь не пройдёт спокойно?

Доктор Уиткомб закрыл кожаный футляр.

— Тогда нога перестанет быть вашей главной заботой.

Он ушёл к следующей кровати. Молодые люди последовали за ним, записывая мою боль так старательно, словно она могла пригодиться им на экзамене.

Мэри освободила руку. На её пальцах остались красные следы от моих ногтей.

— Простите.

— Если выживете, я потребую извинения получше.

— А если нет?

— Тогда мне придётся довольствоваться этим.

Она поправила одеяло и собралась уйти.

— Мэри.

Она остановилась.

— Вы были там, на улице. Почему?

— Потому что шла на работу.

— Нет. Почему вы остались?

— Потому что вы были под экипажем.

— Но большинство остальных людей только смотрели.

— Большинство людей не умеют ничего другого.

Она сказала это просто, без гордости. Затем отошла помочь старику, требовавшему табака, а я впервые почувствовал ревность к умирающему человеку.

• • •

После полудня пришёл констебль. Его мундир пах дождём, кожей и улицей. Он снял шлем, но не выражение служебного недоверия.

— Имя?

— Марк.

— Фамилия?

— Имя Марк – это всё, что у меня есть.

— Адрес?

Я закрыл глаза. Лондон распался на названия: Чипсайд, Стрэнд, Блумсбери, Бейкер-стрит. Я знал, где они находятся. Мог представить изгиб Темзы, мосты, церкви и вокзалы. Более того, я помнил какие-то другие вокзалы, спрятанные под землёй, хотя сама мысль казалась бессмысленной. Но ни одна улица в моей памяти не вела домой.