Читать онлайн Лолита Мигельман - Север, который помнит

Февраль 2021 года

Угол флешки упирался ему в ребра с почти осмысленной настойчивостью. Позапрошлой ночью Дмитрий зашил ее в подкладку куртки, а иглу попросил у соседа по комнате, наврав, что оторвалась пуговица. Ложь была пустяковая, но запомнилась крепче, чем следовало бы: он вообще плохо врал и потом долго помнил каждый раз. За двое суток он выучил, как флешка ведет себя под тканью: пока спина прямая, разъема не чувствуешь; стоит чуть ссутулиться, и острый разъем упирается слева, под самое ребро. Проще всего было бы прижать это место ладонью, но именно этого делать было нельзя. Человек, который все время трогает одно и то же место на своей одежде, рано или поздно вызывает вопросы, а вопросов он позволить себе не мог.

Пурга мела третьи сутки без передышки, и по внутреннему радио время от времени повторял одно и то же усталый женский голос: проезд по автодорогам района закрыт, в городских школах актировка, выходить на открытые участки территории без крайней необходимости запрещено.

К шести вечера переходная труба опустела, и Дмитрий шел по ней один. Окна с наветренной стороны занесло до половины, а выше, за стеклом, снег летел вбок сплошной серой рябью, и в этой ряби мутными желтыми пятнами плавали фонари двора. Из щелей между рамами тянуло холодом, по резиновой дорожке ползли тонкие змейки поземки: ветер загонял снег даже сюда, под крышу, через какие-то невидимые щели, которые никто не мог найти уже который год.

Стул вахтера стоял отодвинутым, на столе лежала газета, раскрытая на сканворде, разгаданном наполовину, а поперек клеток — брошенная ручка. В шесть часов вахтер уходил пить чай в дежурку клинического крыла и возвращался не раньше четверти седьмого. Камера под потолком смотрела на турникет в дальнем конце перехода, середина трубы оставалась вне обзора, а на КПП в эти же минуты менялась смена. Все это Дмитрий проверял две недели подряд, каждый вечер почти в один и тот же час, и проверял без лихорадки, буднично, как проверяют показания прибора. Он собирал привычки этого места так же, как прежде собирал чужие цифры: не торопясь и запоминая именно то, что другим казалось мелочью.

Он шел ровным шагом, не прибавляя и не убавляя, и считал про себя знакомые минуты, просто чтобы голове было чем заняться.

Навстречу из клинического крыла вышли двое лаборантов в халатах, накинутых поверх свитеров, с одинаково помятыми лицами. Дмитрий почувствовал их раньше, чем услышал шаги: от одного тянуло скукой, от другого мелким въедливым раздражением, которое чесалось где-то за ухом. Еще прошлой зимой чужие чувства наваливались на него всей тяжестью, и после встречи с двумя людьми в узком коридоре ему хотелось сесть прямо на пол и переждать, пока отпустит. Теперь они ложились поверх его собственного состояния тонкой прозрачной пленкой и глубже не проникали. Якорем — первой техникой, которую дают аффективным в первую же неделю — он пользовался четвертый год, но только этой осенью почувствовал под ногами настоящую опору, почти физически. С осени он спал по шесть часов и просыпался свежим, перестал болеть и слышал людей ярче, точнее и дальше, чем когда-либо в жизни.

Лаборанты прошли мимо, не взглянув на него: им ни до кого не было дела, и сегодня это было как нельзя кстати. Все, что знал Дмитрий, лежало у него под ребрами, в самом буквальном смысле, зашитое в подкладку.

У третьей от входа секции стекла он все-таки замедлил шаг, хотя еще утром дал себе слово не делать этого: неделю назад здесь его ждала Катя. После ночных замеров она сидела на батарее под окном, подложив его шарф, потому что своего с собой не взяла, а батарея жгла даже сквозь джинсы. Веснушки, которые летом покрывали ее лицо до самых ушей, к февралю бледнели почти до невидимости. Обычно она начинала говорить издалека, на ходу, перескакивая с одного на другое и сама себя перебивая, но в тот вечер молчала. Потом повернулась к стеклу и дышала на него до тех пор, пока в морозном узоре не появилось мутное пятно размером с ладонь, поставила пальцем две точки и медленно провела между ними линию.

— Вот так я тебя раньше видела, — сказала она не оборачиваясь. — От тебя ко мне шло вот такое толстое, рыжее, как веревка у колодца, знаешь, которую руками до блеска затерли. Я на лекциях щурилась, чтобы оно не лезло в конспект, а ты еще смеялся, что я на тебя пялюсь. А я пялилась не на тебя, а на нее, честное слово, ты тут ни при чем. — Она помолчала, глядя на две точки. — А теперь смотрю и вижу просто тебя. Нос, уши, дурацкую шапку. Ты не обижайся, ты и так ничего. Но ее больше нет, Дим. Не то что тоньше стала, а нет совсем, понимаешь? Как будто я ее сама себе придумала, а теперь выросла и разучилась.

Пока она говорила, линия на стекле затягивалась инеем: сначала по краям проросли тонкие белые ворсинки, потом пропала середина, затем одна из точек, и меньше чем через полминуты стекло стало прежним. Катя смотрела на это с тем же любопытством, с каким на семинарах разглядывала чужие графики, и в лице ее не было ни испуга, ни печали, и вот это Дмитрий потом вспоминал чаще всего. Она слезла с батареи, отдала ему шарф и сказала, что опаздывает к отбою. Он ответил ей что-то про февраль: что в феврале у связевых все тускнеет, что это сезонное и к марту пройдет. Ответил, хотя графики к тому времени уже видел.

Теперь на месте того пятна лежал ровный серый пласт снега. Дмитрий прошел мимо.

Графики появились раньше, чем он понял, что с ними не так. Четвертый семестр он подрабатывал в клиническом корпусе на ночных замерах: снимал показания, менял ленты в регистраторах, переносил в журнал то, что приборы писали сами. Работа была скучнейшая, платили за нее баллами к стипендии, зато к ней полагался ключ от архива, куда после смены относили заполненные журналы. Управиться там можно было за пять минут, а можно было остаться на час: никто не спрашивал, что студент делает среди стеллажей, лишь бы журналы в конце концов стояли на местах. Сначала он листал старые записи от нечего делать, потом начал выписывать отдельные значения, потом чертить в черновике парные графики, где одна линия ползла вверх, а другая в те же дни опускалась. Он решил, что ошибся, и две ночи подряд пересчитывал на калькуляторе, сверял даты и коды, почти надеясь найти у себя ошибку, потому что ошибка принесла бы облегчение.

В итоге она не нашлась.

Линии вели себя как две чаши одних весов: насколько поднималась одна, настолько опускалась другая, день за днем, с перерывами только на выходные, когда замеров не было. Он полез в закрытый регламент о порядке ведения наблюдений и искал там любое объяснение, какое угодно, лишь бы не то, которое уже пришло ему в голову. Слово нашлось один раз, в перечне служебных процедур, без расшифровки и без ссылки на другой документ.

Перекачка.

Строкой ниже в том же перечне стояло второе слово, «разобщение», и оно тоже ничего не объясняло. Дмитрий выписал оба и подчеркнул первое дважды: ему казалось, что однажды утром он проснется и решит, будто все это ему приснилось, и тогда хотя бы эта черта на бумаге уличит его в малодушии. А в списке пар, приложенном к перечню, в правой колонке, против растущей линии, стоял его собственный шестизначный код. В левой, против падающей, — код Кати Морозовой. С этой минуты он перестал считать все это странностью в отчетности.

Бумага, которую он не искал, нашлась неделей позже, в папке с паспортами на оборудование. Прошлой осенью в ночную лабораторию завезли парные регистраторы, серые ящики с двумя комплектами датчиков на один прибор, и к паспорту каждого, как полагается, была приколота копия платежного поручения. Плательщиком значился фонд «Арктическое партнерство», и в верхнем углу бланка стоял его знак: звезда о четырех лучах, нижний вдвое длиннее остальных, — та самая, по которой когда-то искали север. В графе «Назначение платежа», после положенных слов о поставке оборудования для научных исследований, кто-то, видимо по небрежности, оставил скопированную откуда-то строку без перевода:

Parity Initiative — grant tranche 3/4.

Слово parity Дмитрий помнил из школьной физики, где оно значило четность, и из какой-то статьи о разоружении, где оно означало равенство сил. Ни одно из этих значений не объясняло, что оно делает в платежке за оборудование их лаборатории. Он переписал строку печатными буквами вместе с номером поручения и датой, поставил на полях вопросительный знак и тут же его зачеркнул: вопросов у него хватало и без того.

Нужные страницы он фотографировал на телефон и сбрасывал на флешку, туда же шло то, что открывалось ему по работе на компьютере, и к концу января на флешке было почти все. Почти, потому что не все помещалось в телефон. Протоколы трех разобщений прежних лет, девятнадцать листов вместе с перепиской по поставке регистраторов и чистым бланком назначения процедуры, где графы для фамилий еще пустовали, он откопировал на ксероксе у регистратуры в ночь на тридцатое января. Аппарат грелся и на сороковом листе запах жженым, так что пришлось минут пять сидеть в темном коридоре, слушать тишину и ждать. Выносить копии он не решился, потому что на досмотре бумага хуже флешки: ее видно. Он вложил листы в папку с паспортами, между паспортом парного регистратора и приколотой к нему платежкой, в тот угол архива, куда за полтора года не заглядывал никто, кроме него. Если он выберется, то вернется за ними. Если нет, пусть лежат там, где их никто не станет искать.

В понедельник Катя не пришла на пары, а во вторник Дмитрий узнал, что ее положили в клинический корпус под наблюдение. В ту же ночь на ее графике появился обрыв: уже не зимний пологий спуск, к которому он успел привыкнуть, а провал, случившийся за одни сутки. Он несколько раз перепроверил дату. Ошибки не было.

Окно Кати было на втором этаже, четвертое от угла, с желтой шторой. Он видел его каждый вечер по дороге на смену и каждый раз обещал себе зайти, но не раньше, чем ему будет что сказать, кроме жалкого «держись». Теперь сказать было что, только не ей и не здесь. Рассказать о найденном внутри ограды было некому: под половиной листов в архиве стояли подписи людей, с которыми он завтракал в одной столовой. Дмитрий знал, как устроена академия: бумаги здесь могли годами лежать спокойно, а вот человек, однажды задавший не тот вопрос, оставался незамеченным недолго.

Оставался только выход наружу.

Он вспомнил о журналистке городского сетевого издания, Ракитиной. В позапрошлом году она писала о разливе солярки в реку. Ракитину полгода пытались засудить, да так и не засудили. Сосед по комнате, родом из Талнаха, как-то сказал о ней, что она не из пугливых и что таких в городе две, и вторая уже уехала. Прямой связи с ней у Дмитрия не было, но он знал, где редакция и в каком доме она живет. Примет ли она данные, поверит ли, он не знал. Зато знал другое: если он прав, то промолчать значит дождаться, пока бумаги исчезнут из архива, а вместе с ними исчезнет и он сам.

Дорогу до города он расписал по этапам. Сначала КПП: у ассистентов ночных замеров был допуск на метеоплощадку в двухстах метрах за оградой, где снимали показания магнитометра, и на выходе у него ни разу не спрашивали ничего, кроме пропуска. От площадки до трассы полкилометра по ложбине, где ветер сдувал снег до самого наста, дальше семь километров по трассе до поста дорожников на развилке. В пургу там ночевали грейдеры, которые уходили в город первыми, как только позволяла погода, и дорожникам было все равно, кто сидит у них в балке и пьет чай, лишь бы не мешал. Под свитер Дмитрий сунул папку с обычными журнальными записями, рассудив, что если на выходе станут искать, то пусть найдут эту бумагу и на ней успокоятся.