Шизо-Нора - страница 5

А что именно происходит внутри этого промежуточного цеха, на каких маршрутах, через какие клапаны и фильтры проходит поток, — это, как говорила Гусеница, пока «не ясно». Но мы ведь и не обязаны видеть весь завод целиком, чтобы понимать, конвейер крутится, давление растёт, и кто‑то, или что‑то должен принять решение, куда отправить следующую партию.

(→)

— Воля как интенция, но чья интенция (→)? — задалась этим вопросом Алиса.

— Представьте, что мы с вами шагнули в кроличью нору, где даже воля не просто шагает, а делает реверанс перед вопросом: «А чья это, собственно, воля?»

Воля здесь, будто пирожное «Съешь меня», она становится интенцией, только когда кто‑то её замечает. Но едва вы успеваете спросить: «Чья же это интенция?», как стрелка часов подскакивает, и вопрос уносится вихрем дальше к хитросплетениям структур, что переглядываются друг с другом, словно карты в колоде Чеширского Кота. Кто кого переиграет, кто над кем возьмёт верх? Это и есть танец господства и влияния, изящный, но беспощадный.

И вот, едва вы успеваете перевести дух, как этот танец неизбежно подводит вас к дверце с надписью «Желание». А за ней тень Фрейда, который, поправляя пенсне, тихо произносит:

— «Судьба влечений может быть…» — и замолкает, будто ждёт, что вы сами допишете эту фразу, пока часы бьют тринадцать, а логика кружится в вальсе с абсурдом.

Следуя за его рассуждениями, Алиса открывает его статью, лежащую на столике рядом с дверью. «Судьбы влечений»:

– Превращение в противоположное.

– Обращение на собственную личность.

– Вытеснение.

– Сублимирование».

Принимая во внимание те мотивы, которые не дают возможности влечениям прямо проявляться, можно рассматривать судьбу влечений как своего рода отражение, защиту индивида против открытого проявления этих влечений.3

Алиса уснула, а, проснувшись (а может, и нет — это сон или нет, но здесь это неважно), она оказалась у двух дверей в Зазеркалье.

На одной — золотая табличка с гордой надписью «Cogito, ergo sum» — «Мыслю, следовательно, существую». За ней Декарт, строгий, собранный, будто только что отложил перо и теперь смотрит на мир сквозь лупу сомнения:

— Декарт: «Я могу усомниться во всём, но не в том, что я мыслю. А значит, я есть»4.

Для него человек — это прежде всего разум, тонкая игла, которая прокалывает туман неопределённости и нащупывает хоть какую‑то опору в словах «я мыслю». Но стоит чуть повернуть голову и взгляд упирается во вторую дверь. Она не такая нарядная, её будто кто‑то исцарапал, а поверх старой надписи нацарапали новую: «Desidero, ergo sum» — «Желаю, следовательно, существую». И за этой дверью Лакан, который словно подмигивает из полумрака и тихо говорит:

— Лакан: «А что, если главная опора не в мысли, а в желании? Что, если именно оно тот самый нерв, по которому бежит ток существования?»5.

В Стране Чудес эти две фразы звучат почти как заклинания, и каждое из них собирает человека по‑разному.

Декартовское «cogito» строит из субъекта башню из слов и сомнений, а он стоит на вершине, оглядывает горизонт и говорит: «Я вижу, я понимаю, значит, я здесь».

Это рациональный, сомневающийся субъект, будто Алиса, которая всё время переспрашивает: «А точно ли это кролик? А точно ли он куда‑то спешит? А точно ли я должна за ним бежать?»

Лакановское «desidero» рушит эту башню и ставит на её место вихрь. Здесь человек определяется не тем, что он знает, а тем, чего ему не хватает, к чему тянется, чего хочет даже если сам не может назвать это желание. Это чувствующий субъект, полный эмоций, как будто Алиса вдруг перестала спрашивать