Читать онлайн Альтер М. - Синдром последнего дня

Первое, что он почувствовал, — это запах. Не резкий, не неприятный, но настойчивый, как будто кто-то оставил на тумбочке букет засушенных цветов и забыл о нём на несколько недель. Запах пыли, смешанной с чем-то сладковатым, почти лекарственным. Андрей открыл глаза и уставился в белый потолок с длинной трещиной, изогнутой, как вопросительный знак. Трещина была ему незнакома. Он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, где находится, но память услужливо подсовывала только обрывки: вчера был дождь, он стоял на остановке, ждал автобус, потом… потом всё обрывалось, как плёнка, которую кто-то резко выдернул из проектора.

Он повернул голову. Комната была небольшой, с серыми обоями в мелкий ромб, с поцарапанным паркетом и окном, за которым виднелась стена соседнего дома — кирпичная, с двумя забитыми фанерой окнами. На тумбочке стояла бутылка воды без этикетки, будильник с треснувшим стеклом и толстая тетрадь в кожаной обложке. Тетрадь выглядела старой, потрёпанной, но страницы были белыми, чистыми, как будто её только что купили и сразу же испачкали обложку. Андрей сел на кровати, чувствуя, как под ним скрипнули пружины. Голова была тяжёлой, во рту пересохло. Он потянулся к бутылке, сделал несколько глотков и только потом заметил на тетради записку, приклеенную кусочком скотча. На листке его почерком — он узнал бы эти прыгающие буквы, эту привычку загибать верхнюю петлю у «в» — было написано: «Прочитай меня. Сначала. Потом делай что угодно».

Андрей нахмурился. Он не помнил, чтобы писал эту записку. Он вообще не помнил эту комнату. Но почерк был его. Он открыл тетрадь. Первая страница была исписана тем же почерком, только более аккуратным, словно он старался выводить буквы ровно.

«Если ты это читаешь, значит, ты снова проснулся и ничего не помнишь. Не паникуй. Ты помнишь только последние двадцать четыре часа. Это не шутка и не сон. Каждый день ты просыпаешься в новом месте, в новой реальности, и помнишь только то, что случилось за последние сутки. Всё, что было раньше, стирается. Как только ты засыпаешь, память обнуляется. Ты ведёшь этот дневник, чтобы не сойти с ума. Читай его. Каждое утро. Сначала — эту страницу, потом — последние записи. Не пропускай ни строчки. И главное: не верь никому. Даже мне. Особенно мне».

Андрей оторвал взгляд от страницы. Сердце билось чаще. Он огляделся по сторонам, словно искал подтверждение, что это розыгрыш, что кто-то решил подшутить над ним. Но комната была пуста, только шкаф в углу, стул с продавленным сиденьем и дверь, обитая дерматином. Он перевернул страницу. Дальше шли записи, датированные разными числами, и все они были написаны его рукой. Он узнавал себя в интонациях, в коротких, рубленых фразах, в привычке ставить многоточия там, где не хватало слов.

«12 апреля. Проснулся в квартире с видом на реку. В дневнике написано, что вчера я был в библиотеке. Не помню. Читал записи. Кажется, я схожу с ума. Но дневник — единственное, что связывает меня с прошлым. Врач сказал, что это редкий синдром. Название не запомнил. Записал только: принимать таблетки в девять утра. Нашёл в кармане пузырёк. Выпил. Ничего не изменилось».

«13 апреля. Сегодня всё по-другому. Проснулся в комнате без окон. Стены бетонные. Дневник лежал на полу. Вчерашняя запись про реку и библиотеку — чушь. В этом дневнике вообще много странного. Такое ощущение, что я пишу разными почерками. Или это не я? Врач говорит, что это нормально, что реальность нестабильна, что я должен держаться за дневник. Но я не помню врача. В дневнике написано, что его зовут доктор Верховцев. Записал. Завтра проверю».

Андрей листал страницы. Записи были короткими, но в них чувствовалась нарастающая тревога. Он писал о том, что вещи в комнате меняются, что часы иногда идут назад, что за окном иногда видна не улица, а бесконечное поле с чёрными птицами. Он писал о таблетках, которые принимал каждое утро, но не чувствовал эффекта. Он писал о странных звонках на телефон, который каждый раз оказывался новым, незнакомым. И всё время повторял: «Не верь никому. Даже врачу».

Андрей отложил тетрадь и посмотрел на свои руки. Они были худыми, с длинными пальцами и обкусанными ногтями. На левом запястье — тонкий белый шрам, почти заживший. Он не помнил, откуда он. Он вообще ничего не помнил. Только вчерашний день: дождь, остановка, автобус. А потом — эта комната. Он посмотрел на будильник. Семь утра. За окном всё ещё было серо, как будто рассвет не мог пробиться сквозь плотные облака. Он встал, подошёл к окну. Стена соседнего дома была совсем близко — можно было дотронуться, если открыть створку. На кирпичах кто-то нарисовал мелом кривой крест. Андрей провёл рукой по стеклу. Оно было холодным. Он вздрогнул.

В дверь постучали. Три коротких удара, потом пауза, потом ещё один. Андрей замер. Он не знал, кто это мог быть. В дневнике ничего не было сказано о гостях. Он подошёл к двери, но не открыл. Спросил хрипло:

— Кто там?

— Это я, Андрей. Доктор Верховцев. Открой, пожалуйста.

Голос был мягкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Андрей вспомнил: в дневнике упоминался доктор Верховцев. Но там же было написано: «Не верь никому». Он колебался. Стук повторился.

— Андрей, я знаю, что ты не помнишь меня. Это нормально. Открой, я объясню. У меня твои лекарства.

Лекарства. В дневнике было написано, что он принимает таблетки. Может быть, этот человек действительно врач. Андрей повернул ключ в замке — тот щёлкнул неохотно, как будто сопротивлялся. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в сером пальто и круглых очках. У него было добродушное лицо с крупным носом и седой бородкой. В руке он держал небольшой бумажный пакет.

— Доброе утро, — сказал он, улыбаясь. — Как спалось?

Андрей отступил на шаг, пропуская его в комнату. Доктор вошёл, огляделся, поставил пакет на стол.

— Ты, как всегда, насторожен. Это хорошо. Значит, инстинкты работают. — Он повернулся к Андрею. — Ты читал дневник?

— Читал, — ответил Андрей. — Там написано, что я должен никому не верить. Даже вам.

Доктор кивнул, как будто ждал этого.

— Правильно. И это очень мудро. Но давай разберёмся. Ты помнишь, что было вчера?

Андрей попытался сосредоточиться. Вчера. Дождь. Остановка. Автобус. Он ехал куда-то. Потом — темнота. Он помотал головой.

— Почти ничего. Только обрывки.

— Это подтверждает диагноз, — сказал доктор, садясь на стул. — У тебя редкое состояние, которое мы называем «синдром последнего дня». Каждое утро твоя память очищается. Ты помнишь только последние двадцать четыре часа. Это как если бы ты жил в фильме, который каждый день начинается заново. Ты ведёшь дневник, чтобы сохранить хоть какую-то связь с реальностью. Но реальность… она тоже нестабильна. Ты заметил, что комната каждый день разная?

Андрей кивнул.

— Это часть синдрома. Твой мозг не может удержать картинку мира, и она меняется. Но это не опасно. Главное — принимать лекарства. Они помогают замедлить процесс. — Доктор достал из пакета пластиковый пузырёк с белыми таблетками. — Вот. Одна утром, одна вечером. Запивай водой.

Андрей взял пузырёк. Он был холодным. На этикетке — его имя, дозировка. Всё как положено. Но что-то царапало изнутри. Он посмотрел на доктора.

— Почему в дневнике написано, что я — убийца?

Доктор замер. Улыбка сползла с его лица, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты имеешь в виду?

Андрей открыл тетрадь на последней странице. Там, в самом низу, была запись, сделанная крупными буквами, почти каллиграфически, но всё тем же его почерком. «Не верь никому. Ты — убийца». Он показал доктору.

— Вот. Я не помню, когда это написал. Но это мой почерк.

Доктор внимательно посмотрел на страницу. Потом вздохнул.

— Андрей, это могли написать в состоянии психоза. Ты иногда пишешь странные вещи. Это часть болезни. Не воспринимай это буквально.

— А если это правда? — тихо спросил Андрей. — Если я действительно кого-то убил?

Доктор покачал головой.

— Ты не убийца. Ты больной человек, которому нужна помощь. Я твой врач. Я здесь, чтобы помочь тебе. — Он встал. — Прими таблетку. И постарайся не думать о плохом. Я зайду вечером.

Он направился к двери. Андрей смотрел ему в спину.

— Доктор, — окликнул он. — А что было вчера? Где я был?

Доктор обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, жалость, а может быть, страх.

— Вчера ты был здесь. Ты почти не выходишь из комнаты. Это безопаснее. — Он вышел и закрыл за собой дверь.

Андрей остался один. Он посмотрел на пузырёк с таблетками. Потом на дневник. Потом на окно, за которым стена соседнего дома казалась ещё более далёкой, чем минуту назад. Он не знал, верить ли доктору. В дневнике было написано: «Не верь никому». Но кто, если не врач, мог объяснить ему, что происходит? Андрей сел на кровать и начал писать. Он записал дату, время, всё, что помнил о сегодняшнем утре, о докторе, о странной записи. Потом перечитал. Почерк был ровным, но в конце фразы «ты — убийца» буквы дрожали.

Он закрыл тетрадь и лёг. Голова гудела. Он думал о том, что через двадцать четыре часа он забудет этот день. Забудет доктора, забудет страх, забудет эту комнату. И снова проснётся в неизвестности. Но дневник останется. И запись останется. Он должен выяснить правду. Даже если для этого придётся нарушить правило «не верь никому». Особенно себе.

Он встал и подошёл к шкафу. Внутри висела куртка, джинсы, свитер. В кармане куртки он нашёл сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул. Это была фотография. На ней — он, Андрей, улыбающийся, с женщиной, которая держала за руку маленькую девочку. Женщина была красивой, с длинными тёмными волосами. Девочка смеялась. На обороте фотографии его почерком было написано: «Они мертвы. Ты не должен забывать». Андрей выронил фотографию. Руки задрожали. Он не помнил ни женщину, ни девочку. Но слова жгли. «Они мертвы». Кто они? И почему он не должен забывать?

Он снова открыл дневник. На первой странице, под инструкцией, была ещё одна строчка, которую он сначала не заметил, потому что она была написана очень мелко, почти неразборчиво: «Если найдёшь фотографию — сожги её. Это ложь». Андрей посмотрел на фотографию, лежащую на полу. Потом на дневник. Одна запись говорила: «Ты — убийца». Другая: «Это ложь». Он не знал, чему верить. Но он знал, что у него есть двадцать четыре часа, чтобы это выяснить. И он не собирался тратить их на таблетки.

Он оделся, сунул дневник за пазуху и вышел из комнаты. Коридор был длинным, с тусклыми лампами на потолке. Пахло сыростью. Где-то капала вода. Андрей пошёл наугад, стараясь запоминать дорогу. Он не знал, куда идёт, но чувствовал, что должен найти ответы. Даже если завтра он всё забудет. Даже если этот день — последний.Коридор тянулся дальше, чем казалось из комнаты. Стены здесь были выкрашены в бледно-зелёный цвет, местами облупившийся, и Андрей заметил, что под слоем краски проступают какие-то надписи — словно кто-то писал на стенах, а потом пытался замазать. Он остановился, присмотрелся. Буквы были мелкими, торопливыми, но разобрать можно было: «Он лжёт». И чуть ниже, другими чернилами, более размашисто: «Не глотай». Андрей провёл пальцем по шершавой поверхности. Краска была сухой, старой. Эти надписи появились здесь не сегодня. Но кто их оставил? Неужели он сам, в один из прошлых дней, о которых ничего не помнит?