Читать онлайн Елена К. - След ведёт в кладовку

Если бы кто-нибудь сказал мне ещё вчера утром, что к вечеру я буду стоять посреди чужой кладовки с зажатой в руке запиской «Не лезь», а рядом со мной будет сидеть кот, у которого на морде написано «я всё видел», — я бы рассмеялась этому человеку в лицо и предложила выпить валерьянки.

Но, как говорила моя бабушка, жизнь — дама без чувства юмора. Она любит подкрадываться со спины.

Начну по порядку, иначе вы совсем запутаетесь, а я в своих же мыслях запутаюсь вместе с вами.

Зовут меня Марина Сергеевна Курочкина. Фамилия — да, та самая, курьёзная, и я за сорок три года жизни с ней сроднилась до такой степени, что уже не вздрагиваю, когда в поликлинике медсестра бодро вызывает: «Курочкина, вы? Проходите!» Есть в этом что-то куриное, тёплое, домашнее. Мне даже нравится.

По профессии я, если верить диплому, преподаватель французского. Двадцать лет я честно сеяла «бонжур» и «мерси» в головах шестиклассников, пока не поняла простую вещь: я люблю язык, но не люблю школу. Стенгазеты, родительские собрания, вечные «Марина Сергеевна, а можно я не буду отвечать, у меня голова болит» — всё это высосало из меня последние силы. И когда в очередной раз наша завуч объявила, что мы «оптимизируем учебный процесс», я оптимизировала себя — уволилась по собственному желанию и ни разу об этом не пожалела.

Теперь я веду кулинарный блог. Не смейтесь. Называется он «Курочкина стряпает», и у меня, представьте себе, четыре с половиной тысячи подписчиков — в основном пенсионерки из нашего городка и несколько подозрительно активных мужчин, которые, подозреваю, приходят ко мне не за рецептом шарлотки, а за тем, как я роняю муку на пол. Люди любят смотреть на чужую неловкость. Это их успокаивает. И делает их чуть совершеннее в своих глазах.

Живу я одна. Ну, как одна. Со мной живёт Барсик — кот размером с небольшую собаку, серый, наглый и убеждённый, что квартира принадлежит ему, а я так, прислуга, совмещающая обязанности повара и уборщицы. Барсик умеет три вещи: спать, есть и ронять предметы с полок. Причём последнее он делает с особым артистизмом — всегда в тот момент, когда я мою посуду и не могу подойти.

Мама звонит мне каждый день. Каждый. День. Она живёт в соседнем доме, но, судя по количеству звонков, между нами пролегает как минимум Атлантический океан. «Мариночка, ты поела?», «Мариночка, не забудь про давление», «Мариночка, ты почему не замужем?» — и так по кругу. Я люблю маму. Правда. Но иногда мне кажется, что если бы изобрели телефон с функцией «отвечать один раз в сутки», я была бы самым счастливым человеком на земле.

А теперь представьте себе самое обыкновенное утро. Ничего не предвещало. Чайник, как всегда, закипел с опозданием, Барсик, как всегда, уронил мою любимую кружку (жёлтую, с петухом), и я, как всегда, сказала ему «ну ты и вредина» тоном, которым обычно говорят нежности. Я надела халат — серый, в цветочек, купленный ещё при царе Горохе, но жалко выбросить, — и принялась составлять план на день.

План был грандиозный. Внести правки в рецепт той самой шарлотки, которую я обещала подписчикам, сходить за яблоками, а вечером, может быть, посмотреть сериал. Всё. Больше ничего. Никаких трупов, никаких тайн, никаких кладовок.

Как же я ошибалась.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я поставила на плиту кастрюлю с супом. На экране высветилось: «Тётя Зина». И тут я должна сделать небольшое отступление, иначе вы не поймёте, кто такая тётя Зина и почему её звонок стоило бы проигнорировать.

Тётя Зина — это моя соседка по лестничной клетке, женщина восьмидесяти двух лет, обладательница оглушительного голоса, вечного платка в горошек и непоколебимой уверенности, что весь наш подъезд держится на ней одной. Она знает, кто с кем живёт, кто кому сколько должен, кто когда выходит на работу, и кто в прошлом году не поздравил её с Восьмым марта. Тётя Зина — это, если хотите, наш районный информационный центр, работающий круглосуточно и без выходных.

И вот эта самая тётя Зина позвонила мне тем утром.

— Мариночка, ласточка моя, — начала она, не успев даже поздороваться, — ты же знаешь, я тебя как дочку люблю. Присмотри за моей квартирой, а? Я к сестре в область, на три дня, а ключ под коврик положу. Ты только цветы полей, да кран проверь, он у меня капает. Всё.

— Тёть Зин, я вообще-то шарлотку пеку, — попыталась я вставить слово. — У меня подписчики, у меня…

— Вот и умница, — перебила тётя Зина так легко, будто я не возражала вовсе. — Шарлотку свою после испечёшь. А я тебе тортик за это оставлю, помнишь, я тебе показывала, с грецким орехом? Ты его забери, он в холодильнике стоит, всё равно пропадёт.

И тут — я клянусь вам — я услышала короткое «клац» железной двери. Разговор оборвался. Тётя Зина, эта женщина-ураган, просто положила трубку, решив за меня все мои дела на ближайшие три дня.

Я постояла секунду с телефоном в руке, вздохнула, посмотрела на Барсика. Барсик в ответ посмотрел на меня с видом «ну а я тебе говорил». Хотя что он мог мне сказать? Он кот. Коты вообще редко дают дельные советы, зато отлично умеют выражать скепсис всей своей пушистой физиономией.

— Ладно, — сказала я вслух. — Ладно-ладно. Полчаса, и всё. Полью цветы, проверю кран, заберу торт. И домой.

Я натянула резиновые перчатки — не для уборки, а чтобы не испачкать руки в чужой квартире, у меня на такие дела есть пунктик, — накинула куртку и вышла на лестничную клетку.

Ключ действительно лежал под ковриком. Это, к слову, отдельная тема. Тётя Зина свято верила, что наш подъезд — самое безопасное место на планете, потому что «тут все свои, а чужие не ходят». Спорить с ней было бесполезно. Однажды я попробовала намекнуть, что ключ под ковриком — это не очень надёжно, на что тётя Зина ответила: «Мариночка, ты умная девочка, но жизнь совсем не понимаешь». Я не стала уточнять, что именно я не понимаю, и на том разошлись.

Я открыла дверь и вошла.

С первой же секунды меня охватило то странное чувство, которое, наверное, знакомо каждому, кто хоть раз оказывался в чужом жилище в отсутствие хозяев. Вроде бы всё как обычно, всё знакомо, но что-то не так. Воздух другой. Тишина другая. Даже запах — ваниль и старые газеты, тётя Зина обожает читать газеты и никогда их не выбрасывает, — казался мне в тот момент каким-то тревожным.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Я имею в виду — тихо даже для пустой квартиры. Знаете это ощущение, когда слушаешь тишину и понимаешь, что она на самом деле не пустая? Что в ней что-то прячется?

На плите, как ни странно, что-то булькало. Тётя Зина, уезжая, оставила на медленном огне кастрюлю с компотом. Я убавила газ и мысленно поставила ей плюс за предусмотрительность и минус за то, что она уехала, не выключив плиту. Классика. В холодильнике действительно стоял тот самый торт с грецким орехом, накрытый тарелкой, и я, не удержавшись, заглянула под неё. Пахло так, что я на секунду забыла обо всех тревогах.

Я прошла в комнату, полила фикус, потом герань, потом ещё какие-то цветы, названий которых не знала, но которые явно требовали воды. Проверила кран на кухне — он действительно капал, и я, как могла, подкрутила вентиль. Всё было нормально. Всё шло по плану. Я уже почти расслабилась.

И тут я увидела их.

Кофейные зёрна.

На полу, у самой стены, тянулась тонкая дорожка из мелких кофейных зёрен. Аккуратная, ровная, будто кто-то нарочно рассыпал их, прокладывая путь. Я сначала подумала: ну, тётя Зина рассыпала кофе, бывает. Но потом пригляделась и поняла — нет. Это не случайность. Это след. И он вёл от входной двери прямо вглубь квартиры.

Я пошла по нему. Медленно, стараясь не наступить на зёрна. И чем дальше я шла, тем сильнее становилось это дурацкое чувство, что я делаю что-то, чего делать не следует. Что вот-вот откроется дверь, или зазвонит телефон, или кто-нибудь скажет: «Марина, остановись».

След вёл к кладовке.

В нашей с тётей Зиной планировке кладовка — это маленькая каморка в коридоре, за обычной дверцей, где обычно хранят банки с вареньем, старые чемоданы и прочий хлам, который жалко выбросить, но и доставать незачем. Я не раз бывала в этой квартире, но в кладовку не заглядывала никогда. И, честно говоря, не собиралась.

Барсик — а он, к слову, увязался за мной, потому что любопытство у этого кота сильнее инстинкта самосохранения, — вдруг остановился. Просто сел посреди коридора и уставился на дверцу. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Кот выгнул спину и замер.

— Барсик, ты чего? — спросила я шёпотом, сама не понимая, почему шёпотом. — Там же просто варенье. Ну, может, пауки.

Барсик не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда их об этом просят.

Я подошла к дверце. Постояла. Потом взялась за ручку. Дверца не поддалась. Я потянула сильнее — и она со скрипом распахнулась, обдав меня запахом пыли и чего-то ещё, незнакомого, острого.

Внутри было темно. Луч света из коридора выхватил из полумрака старый чемодан, пыльную метлу и жестяную банку с надписью «Соль». Всё как положено. Всё как у людей. И только в самом углу, на стене, чуть выше уровня глаз, белел маленький листок бумаги.

Я подошла ближе.

Записка была приколота кнопкой. Печатными буквами, старательно, будто писал человек, который хочет, чтобы его почерк не узнали, было выведено:

«НЕ ЛЕЗЬ. ЭТО НЕ ТВОЁ ДЕЛО».

Я стояла и смотрела на эти буквы. В горле у меня пересохло. Пальцы, помимо моей воли, вцепились в край дверцы. В голове пронеслась совершенно неуместная мысль: «А компот-то я убавила, молодец».

Потом я вспомнила, что стою в чужой квартире, в кладовке, посреди ночи, — хотя нет, был день, но в тот момент мне казалось, что ночь, — и что где-то в этой самой квартире, возможно, до сих пор прячется тот, кто эту записку оставил.

Я развернулась и, как мне показалось, очень спокойно и очень быстро вышла из кладовки. Барсик вылетел следом, обгоняя меня.

И именно в этот момент зазвонил телефон.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила его из рук. На экране светилось: «Дядя Коля». Участковый. Наш, родной, Николай Петрович, добрый человек, который двенадцать лет не может выговорить мою фамилию без улыбки и считает, что все проблемы решаются бумажками и спокойствием.

Я взяла трубку.

— Марина Сергеевна, вы это… — голос у дяди Коли был какой-то неуверенный, что мне сразу не понравилось. — Я тут по одному вопросу. Вы, случайно, не в квартире Зинаиды Петровны сейчас?

— Да, — сказала я. — Я здесь.

— И как оно там?

Я обвела глазами коридор. Взглянула на дверцу кладовки. Взглянула на Барсика, который сидел у моих ног и смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас всё ему объясню.

— Дядя Коля, — сказала я медленно, — тут такое дело… Тут записка. И след из кофейных зёрен. И вообще, по-моему, тётя Зина не просто к сестре уехала.

На другом конце провода стало очень тихо. Настолько тихо, что я услышала, как дядя Коля тяжело вздохнул.

— Значит, всё-таки… — начал он и замолчал.

— Что «всё-таки»?

— Ничего, — поспешно ответил он. — Вы это… никуда не уходите. Я подъеду. Минут через двадцать.

И положил трубку.

Я осталась стоять посреди коридора. Компот на плите тихонько булькал. Где-то за стеной сосед смотрел телевизор, и оттуда доносились аплодисменты. Торт с грецким орехом ждал меня в холодильнике. А я стояла и думала, что вот именно сейчас, в этот самый момент, закончилась моя спокойная, размеренная, курочкинская жизнь, в которой не было ничего страшнее подгоревшей шарлотки.