Снегирь - страница 2

И неожиданно ладонь была очень тёплой. Не такой, как ворсинки у одеяла. Слишком живой. Сначала тепло осталось только под его ладонью, а потом медленно стало расползаться по волосам, по затылку, по шее, спустилось к плечам и наконец дошло до позвоночника и ног.

Пальцы на ногах перестали болеть. Щёки больше не щипало.

И стало так странно.

Маша закрыла глаза всего на секунду и впервые за зиму почувствовала такое приятное, но странное тепло.

Он ещё немного подержал ладонь у неё на голове. Потом очень осторожно убрал её. И сразу стало холоднее.

Не так сильно, как раньше. Немного.

— Пошли, — прошептал и почти незаметно кивнул в сторону дома.

Чавк. Чавк — медленно пошёл.

За окнами плывут облака: одно — как круглый мячик, другое — белое пятно, а третье — что-то вытянутое и пушистое, будто кто-то долго тянул вату, которую продают в красивых разноцветных цирках.

Солнце светит облакам прямо в макушки, и они медленно расползаются то влево, то вправо. Так спокойно, что Маша смотрит и не может даже моргнуть.

Толчок в плечо. Облака сразу уплывают.

— Пройти дай, — раздаётся мёртвый голос за спиной.

Маша откатывается назад, проворачивает шею.

Чёлка — ровным штрих-кодом. Тело слишком длинное, будто его забыли остановить, и оно продолжало расти. Передний зуб отколот, а язык всё время вылезает наружу и болтается.

Газалов. Тот самый, про которого говорила Алевтина. Но почему-то другие называют его Трупом.

«Странно. Наверное, ему так нравится».

— Привет, — она снова заставила себя улыбнуться.

Газалов медленно скрипнул шеей.

— Тебя называть, как они? Труп?

Он ничего не ответил. Только сильнее прижался к стене.

— А я просто Маша, — сказала уже тише.

Газалов ещё ниже опустил голову. Чёлка закрыла лицо целиком. Но кончик языка снова вылез из дырки между зубами.

Маша долго смотрела на его чёлку, которая торчала, как высохшая трава. Хотела сказать что-то мамино, но слова застряли в нёбе, как сухие хлебные крошки.

«Ну ладно...»

Коридор загудел. Хлопнула дверь, послышался гогот.

И тут же в класс ввалилось тридцать голов, локтей, носов. Задели стулья, кинули рюкзаки.

Они шли прямо к Маше.

«Сейчас...» — выпрямилась. — «Сейчас подойдут, познакомятся».

Никто не подошёл.

Тела прошли дальше, сели. Маша осталась стоять.

— Садимся, — Алевтина зашла, цокая каблуком.

Пришлось сесть.

Учительница открыла журнал.

«Может, хотя бы она?»

— Страница девяносто восьмая. Читаем.

Нет.

В груди что-то медленно опустилось. Будто ложку положили на дно пустой кружки.

Машу начинает трясти. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее.

— Алевтина Андреевна! — Машин крик ударился о стены.

Она выпрыгнула из-за парты, шлёпнула.

— Вы даже не познакомили меня с ребятами...

В классе стало совсем тихо.

Только одна девочка с маленькой горбинкой на носу подняла глаза. Посмотрела. Почти сразу отвернулась.

— Кутузов, — сказала Алевтина, не поднимая головы от журнала. — Иди знакомь.

Учитель выставила палец.

Маша стоит, как прикованная. Смотрит. С последней парты вскакивает кто-то низкорослый.

«Всё будет как тогда. Познакомят, а потом будем играть в резиночку или классики!»

Резкая вонь.

Выполз кроссовок с дырой. Но наступает слишком громко, специально громко.

— Машка... Ты чё не улыбаешься? — сказал ласково, как мама. — Ты ж радостная всегда.

Улыбаться не хотелось.

Маша попробовала. Губы не двинулись.

Кутузов наклонил голову.

— Ты чё... Боишься? — показал зубы.

Засунул палец в рот. Оторвал кусок ногтя.